Чтение онлайн

— Ты че окно занял? — спросил какой-то незнакомый осужденный Верта, но его сразу одернули громким шепотом: "Очумел, это же Мертвый Зверь!" и он сразу сменил тон, сказав:

— Извини, Адвокат, не узнал. А кто это рядом с тобой? Как-то он странно себя ведет?

— Бармалей, — ответил Верт, — деловой, но башня немного поехала, докосился.

И наступила в купе уютная, преддорожная атмосфера. Знакомились, комментировали, планировали. Профессора удивляло, как быстро, с звериной чуткостью, распределились роли в незнакомом коллективе. Каждый занял свое место, свою ячейку в сложном иерархическом делении зэковского общества. Лидеры были наверху, массы — внизу, а вожак — у окна. И профессор испытал горячую благодарность к Верту, взявшему его под свою опеку. Профессор уже знал, как быстро падают люди в этом обществе на самое дно и как трудно в нем вскарабкаться наверх. Прошлые Гошины заслуги не долго могли оберегать робкого и наивного Дормидона Исааковича, а внизу было плохо, очень плохо.

Неспешно постукивают колеса. Движется наш этап, набирает ход путешествие профессора в далекую Сибирь.

Приятным тенором поет в соседнем купе-камере какой-то зэк.

Наивная, нескладная песня. Но будит она тоскливые и тревожные мысли у пассажиров "столыпина". Даже охрана притихла, прислушалась, не стучит коваными прикладами в железные двери-решетки импровизированных купе тюремного вагона.

Потянулся профессор, повел мощными плечами, удивился в сотый раз мощи нового тела, пресек гнусное побуждение шкодливой руки почесать в паху, пресек монолог прямой кишки.

Конвоир черномазый у двери маячит.

— Эй, бандита, часы есть наручный, кольцо есть зелетой, деньги есть?

— У нас все есть, дубак нерусский, — отвечает с верху Верт. — А у тебя что имеется?

— Водка есть, слюшай, хороший водка. Одеколона есть. Светалана називается. Все есть.

— Баба есть?

— Баба много есть. Все моледой, карасивый. Только твой пусть сама ее просит. Крычи коридор, какой баба хочет? Я твоя маленький комната выводить буду с ней. Только палати дэнги.

— Гоша, поразмяться не хочешь? Я зэчек не люблю, они больно уж жадные и жалкие. Да и в тюрьме у меня этих лярв хватало.

— Как в тюрьме? Там-то откуда?

— Гоша! Коси, но знай меру. Будто ты надзирательниц за четвертак не трахал в изоляторе? Ты лучше отвечай по делу, я-то знаю, что ты в голяках, но займу на это святое дело.

Ой, как захотелось профессору заняться экзотической любовью с какой-то тюремной страдалицей, такой же отверженной, как и он. Ему представилась интимная тишина отдельного купе, бессовестные губы неизвестной женщины, могучая Гошина плоть добавила переживаний профессорскому мозгу и он робко кивнул, облизывая враз пересохшие губы.

— Эй, девчата, молоденькие есть? — возопил Верт в коридор.

Женская камера откликнулась разноголосьем:

— Всякие есть. — А молоденькие, это со скольки? — Целку не желаете? У нашей Фроси целка из жести. — Сыночек, мне всего семьдесять, но я еще крепкая. — Я девчонка молодая, у меня пизда тугая.

Уверенный голос перебил девчоночий галдеж:

— А выпить будет?

— Ты старшая, что ли? — спросил Верт.

— Ну, я. Что предлагаешь-то, и чего хочешь?

— Сама знаешь. Мне для кореша. Водяру сейчас пришлю тебе до хаты.

— А я девчонку пришлю, гони дубака. А может, сам хочешь? Для тебя я и сама бы расстаралась.

— Ты же меня не знаешь.

— Пахана по голосу чую.

— Спасибо на добром слове, ласточка. Дорога длинная, повидаемся. А сейчас принимай посыляку.

Верт передал конвойному какую-то вещичку и сказал резко:

— В женскую хату передай три бутылки водки и жратвы. Девчонку выводи вместе с моим человеком.

Дормидон Исаакович спрыгнул вниз. Сердце его билось, как у кролика. Загремели засовы и профессора провели коридором в туалет, шепнув, что в его распоряжении десять минут, "а то начальника может прибегать — бальшой шум делать может".

Не успел почтенный доктор наук войти в маленькую комнатку, как цепкие руки схватили его, подтягивая к чему-то потному, рыхлому, колышущемуся.

— Скорей, миленький, хорошенький мой, да какой же ты робкий, ну быстрей, что ли, падла ты моя бацильная, — горячо шептала женщина, прижимая растерянного ловеласа и торопливо расстегивая ему штаны.

Профессор с трудом отодвинулся, пытаясь разглядеть прекрасную Джульетту, приобретенную за три бутылки водки. Глазам уголовного Ромео предстала здоровенная бабища преклонного возраста с суровым лицом, густо побитым оспой. То рыхлое, к чему прижимали профессора, было ее молочными железами гигантских размеров и колыхалось на уровне пупка.

— Не смотри, миленький ты мой, — продолжала шептать тюремная обольстительница, цепко подтягивая ученого к себе, — люби меня скорей, сучара противная, я самая сисястая в хате, меня многие любят.

Профессор рванулся и зацепился лодыжкой за унитаз. Спущенные проворной Джульеттой брюки помешали ему сохранить равновесие, он полуупал-полуповис в тесном пространстве сортира, увлекая на себя даму сердца. Последние зачатки желания испарились. И лязг ключа в двери прозвучал для профессора желанной музыкой освобождения. Он кинулся под защиту смуглого охранника с живостью цыпленка, упорхающего от грозных когтей коршуна и помчался по коридору к родному купе. Вслед ему неслись изумительные в этимологическом отношении проклятия обманутой Джульетты.

— Эй, бандита, как быстор-быстро ходи, как баба, совсем якши был, такой кыз, якши баба? — едва поспевал за ним охранник.

Он ввел профессора в купе и спросил:

— Еще батыр бар, есть, там — купе много-много якши кыз. Какой еще хочет керем дар кунет? Моя деньги бэри, баба воды.

— Гуляй, Вася, — откликнулся Верт. Принеси жратвы лучше, на тебе червонец.

— А водка?

— Водку сам пей. А нам квасу купи на станции, прямо в ведро налей.

Стучат колеса. Мчит этап, ползет этап, стоит этап на станциях сутками. Конвою — что, конвою суточные идут, доппаек лопают себе черномазые, автоматы начищают, денежки у зэков выманивают. Зэкам скучно. Все байки пересказаны, все разборки разобраны, все ценности проданы. Паек тоже съеден. Да и что там есть: селедка тухлая, хлеба две буханки тюремной выпечки, тушенки две банки и горсть сахара.

Но все равно, спасибо Столыпину, что отменил пешие да конные этапы в Сибирь, оборудовал для каторжан вагончики-теплушки. Прославили уголовнички имя его, в скрижали совдеповской пенитенциарной системы занесли.

Стучат колеса. Дремлет Юра Слепой, привалившись к мягкому брюху Адмирала, храпит во сне бравый разведчик, отвесив воловью желтую челюсть, заунывно напевает соловей в соседнем купе.