Чтение онлайн

Как жаль, что в первом порыве сочувствия она приказала перенести благодетельницу в их покои в форте.

«Мне следовало бы попросить госпожу Маниго приютить ее. Или же госпожу Каррер? Кажется, над трактиром построили несколько комнат для господ офицеров, которые бывают здесь проездом. Правда, там довольно неудобно и шумно, а эта несчастная нуждалась в неусыпном попечении. У меня было такое чувство, что она никогда не выйдет из своей странной прострации».

Анжелика вернулась к постели, но глаза ее – она сама не знала, почему – старались не останавливаться на лице спящей женщины, покоящемся на кружевной подушке.

Это было лицо столь юное, а красота его – столь хрупкая, с печатью страдания, что вызывало какое-то болезненное ощущение.

«Почему-то я представляла себе герцогиню де Модрибур в облике старой тучной женщины, вроде ее компаньонки Петронильи Дамур, – подумала Анжелика. – Это похоже на дурную шутку».

Она слышала, как госпожа Каррер, которая помогала ей раздевать герцогиню де Модрибур, и, должно быть, разделяла ее замешательство – у «благодетельницы» было тело богини – пробормотала что-то невнятное, покачивая своим ларошельским чепцом.

Но ни она, ни госпожа де Пейрак, как подлинные женщины Нового Света, привыкшие сталкиваться с самыми неожиданными ситуациями, не проронили ни слова. За эти несколько дней столько было всякого! Не станешь же проводить сутки напролет, воздев руки к небесам и изумляясь. Госпожа Каррер лишь прошептала, разглядывая одежду потерпевшей кораблекрушение: юбку желтого атласа, ярко-голубое верхнее платье, красный пластрон, лазурный лиф: [83]

– Гляньте-ка на эти тряпки! Это не женщина, а прямо какой-то попугай.

– Может быть, новая парижская мода? – предположила Анжелика. – Госпожа де Монтеспан, царившая при дворе, когда я его покинула, любила блеск.

– Может статься, но только эта-то, говорят, о бедных печется, так уж ей-то!..

Юбки и верхнее платье разорвались и запачкались. Госпожа Каррер унесла их, чтобы постирать и починить.

Красные чулки с золотой стрелкой, брошенные на пол, пылали пунцовым пятном у постели. Котенок, привлеченный ими, соскочил с рук Анжелики и, осторожно оглядев непонятную вещь, с видом собственника свернулся на них клубком.

– Ну, нет, малыш, тебе нельзя здесь лежать, – доспротивилась Анжелика.

Она вновь опустилась на колени рядом с ним, пытаясь убедить его в том, что это изысканное шелковое ложе создано не для грязно-серой шерсти больного котенка. И когда, наконец, она самолично уложила малыша на краешек мягчайшего одеяла, в уголок, тот согласился на перемену места. Глядя на нее своими раскосыми полуприкрытыми глазами, он, казалось, говорил:

«Раз ты занимаешься мной и понимаешь, насколько я важная персона, и стараешься ради меня, я, так и быть, откажусь от этих красных чулок».

Анжелика подобрала чулки с пола, и они словно заструились в ее руках, унося ее в мечтах далеко-далеко…

– Я купила их в Париже, – вдруг произнес чей-то голос, – у господина Бернена. Вы знаете, у Бернена, галантерейщика Дворцовой лавки.

Герцогиня де Модрибур пробудилась и, опершись на локоть, уже несколько минут наблюдала за Анжеликой.

Обернувшись при звуках ее голоса, Анжелика, как и тогда, на берегу, испытала потрясение от восхитительного взора «благодетельницы».

«Что за очарование заключено в этом взгляде?» – спросила она себя.

Огромные темные зрачки выделялись на лилейно-бледном, почти девичьем лице и придавали ему своего рода трагическую зрелость, подобную взгляду некоторых детей – слишком серьезных, рано повзрослевших от страданий.

Но это впечатление тотчас же пропало.

Когда Анжелика наклонилась к герцогине де Модрибур, выражение лица у той было уже другое. Глаза ее лучились мягким, спокойным светом и, казалось, она с дружелюбием разглядывала графиню де Пейрак, в то время как на устах ее играла приветливая улыбка.

– Как вы себя чувствуете, сударыня? – осведомилась Анжелика, садясь у ее изголовья.

Она взяла руку, покоящуюся на простыне – та была прохладной, без всяких признаков горячки. Но биение крови у хрупкого запястья по-прежнему оставалось неспокойным.

– Вы любовались моими чулками? – спросила госпожа де Модрибур. – Правда же, они великолепны?

Ее мелодичный голос казался несколько неестественным.

– Шелк в них переплетается с пухом афганских коз и с золотой нитью, – объяснила она. – Вот почему они такие мягкие и так блестят.

– Это действительно очень красивая, элегантная вещь, – согласилась Анжелика. – Господин Бернен, которого я когда-то знала, верен своей репутации.

– У меня есть также перчатки из Гренобля, – с готовностью продолжала герцогиня, – надушенные амброй. Да где же они? Мне хотелось бы вам их показать…

Продолжая говорить, она обводила взором вокруг себя, не очень хорошо, видимо, представляя, где находится, и что за женщина сидит рядом с ней, держа в руках ее чулки.

– Возможно, перчатки пропали вместе со всем остальным вашим багажом, – осторожно подсказала Анжелика, желая помочь ей осознать истину.

Больная пристально посмотрела на нее, затем в ее выразительном взгляде промелькнула тревога, но тотчас же погасла под опущенными веками. Закрыв глаза, герцогиня откинулась на подушки. Она сильно побледнела, дыхание ее участилось. Она поднесла руку ко лбу и прошептала:

– Да, да, правда. Это ужасное кораблекрушение! Теперь я вспомнила. Простите, сударыня, я говорила глупости… Мгновение она помолчала, а потом задумалась:

– Почему же капитан сказал нам, что мы прибываем в Квебек? Мы ведь не в Квебеке, не так ли?

– Никоим образом! При хорошем ветре вам понадобилось бы три недели, чтобы туда добраться.

– Так где же мы?

– В Голдсборо, на побережье Мэна, поселении на северном берегу Французского залива.

Анжелика уже собиралась дать самые точные объяснения – где находится Голдсборо по отношению к Квебеку, но ее собеседница испустила крик ужаса:

– Что вы говорите! Мэн, Французский залив. Значит, надо полагать, где-то за Новой Землей [84] мы заблудились и обогнули весь полуостров Акадия с юга, вместо того, чтобы плыть к северному побережью залива Святого Лаврентия?