Чтение онлайн

— Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!

За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он — пятилетний малыш, а она — его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но еще и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...

Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение ее любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно ее знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал все же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния — такие испытания состарят даже молодую женщину!

Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и легкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зеленые глаза в густом рисунке морщин, твердый маленький рот и четкий мужской подбородок. И удивительное выражение — воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.

Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристает сухая листва к первому, еще не присыпанному снегом льду — ветер сносит ее, и поверхность замерзшего озера остается чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.

Под стать была и одежда королевы. Темно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьем пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шелковый плащ. Под дымкой покрывала — золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?

Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, — даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.

Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.

— Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала [582] , моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.

Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесенные так серьезно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы ее превосходство. А еще лучше — и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя ее этим, пожалуй, не смутишь...

— Я тоже рад вам, благородная королева! — торчащее из бочки лицо, окруженное взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. — И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да еще пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...

— Но? — переспросила Элеонора.

— Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! — Филипп, наконец, решился рассмеяться. — Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала — еще и благородная дама...

— О, мне нужно было сразу об этом подумать! — воскликнула королева Англии. — Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.

Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.

«А ведь я бы ее действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! — подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. — Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнет просить помощи в поисках сынка старшего. По мне — так если бы он не нашелся, было б куда как спокойнее!»

Однако Филипп тут же и усомнился в своих соображениях: не похоже на Элеонору ни жаловаться, ни просить помощи у тех, кто помогать не расположен. Во всяком случае, если она на это решилась, повод должен быть очень важным.

— Итак? — спросил его величество, усаживаясь спустя полчаса в кресло, которое слуга принес и поставил против кресла королевы Англии. — В чем же понадобилась моя, как вы изволили сказать, «могущественная помощь»?

Она подняла на него тот же спокойный взгляд изумрудных глаз, но на этот раз острые морщины вокруг них показались глубже и темнее:

— Я еду в Рим. К его святейшеству Папе. Еду с жалобой на преступление, совершаемое герцогом Леопольдом Австрийским и императором Германии Генрихом Шестым.

— Вот как! — если и не изумленно, то озадаченно воскликнул Филипп. — И что же это за преступление?

Ответ он, пожалуй, уже знал. Удивила его уверенная решимость Элеоноры.

— Герцог Леопольд захватил в плен и более года насильно удерживал у себя в замке Дюренштейн короля Англии Ричарда, — королева говорила, играя концом своего драгоценного пояса, и это было единственное, что выдавало ее волнение. — Меньше месяца назад герцога посетил император и увез моего сына с собой. Генрих тоже не собирается возвращать ему свободу, хотя не имеет на то никакого права. С этим я и еду к его святейшеству.

— Вот так история! — ахнул король Франции. — Все гадают, куда подевался Ричард Львиное Сердце, болтают, что его давно нет в живых, а эти два германских гуся, выходит, просто-напросто держат его взаперти! Ничего себе, христианские рыцари!

Элеонора кивнула, и улыбка чуть тронула ее твердые губы.

«Возможно, она думала, что я знаю!» — мелькнула у него невольная мысль.

Но женщина покачала головой:

— Нет, нет, Филипп! Я верю, что вы ни о чем не подозревали. Только спрашиваю себя — чему вы сейчас возмутились? Тому ли, что германцы лишили свободы вашего вассала, английского монарха, или тому, что они его не убили? А?

На этот раз он не успел возмутиться. Королева со свойственной ей непосредственностью рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Попался! Вы даже покраснели, дорогой сюзерен! Нет, я пошутила. А теперь спросите то, что должны спросить: как вы можете мне помочь в этом деле?

Филипп отлично знал как. И понимал, что эта дьявольски проницательная женщина, которая прочитала его мысли так легко, будто он написал их на листе бумаги, читает их и дальше. И поэтому знает, что он ей ответит.

— Вы, должно быть, пришли просить, чтобы я отправился с вами, мадам? — сказал король. — Да, это ужасное преступление, и мне до сих пор трудно понять, как мог поступить подобным образом император Генрих. Ну, с Леопольда что и взять — если бы в один прекрасный день под его шлемом не оказалось головы, это вряд ли сразу бы заметили! А Генрих казался мне и умнее, и честней. Видно, правду говорят, будто он связался с Братством Грааля, во главе которого стоит колдун Парсифаль.