Чтение онлайн

После этого в газетах появились злобные выпады против отца, что он назначил замом своего сына. А Эльдар Рязанов, знавший о ситуации в цирке, в передаче «Шесть вечеров с Юрием Никулиным» спросил:

– Юра, на место человека, которого убили, ты посадил сына. Не страшно?

Отец ответил:

– Страшно. Но почему же я чужого сына должен сажать?

Когда отца не стало, цирк оказался в непростой ситуации. Не стало директора, который прикрывал всех и мог решить любой вопрос. Грубо говоря, когда отец был жив, у нас за спиной была стена, и не простая, а кремлевская – можно было идти вперед, не думая, что сзади, потому что он был надежнейшей опорой. А когда его не стало, начало достаточно серьезно поддувать. И ясное дело, что у меня с моей фамилией было возможностей больше сделать что-то для цирка, чем у людей с фамилией Петров, Рабинович или Сидоров. Потому что есть знакомства, есть память, есть уважение, отношение – целая цепочка причинно-следственных связей. И в цирке я работал уже три года – достаточно долго, чтобы быть в теме. Поэтому люди выбрали директором меня, спасибо им огромное за доверие. Другое дело, мало кто верил, что я долго продержусь. Я знаю, что и пари заключали, сколько я тут просижу. А вот – двадцать лет.

Поначалу пришлось тяжело. Не зная меня, многие считали, что я очередной «сынок», которого папа посадил на теплое местечко. Поэтому было много… не проблем, я не люблю это слово, а скорее вопросов, которые нужно было решать. Я вообще люблю говорить, что у меня или у нас (я себя от цирка не отделяю) нет проблем. Есть вопросы, и они все решаемые – так или иначе, с большей выгодой, с меньшей выгодой или без выгоды, но они решаемые все. Мне нравится фраза: если проблему можно решить с помощью денег, то это не проблема, это затрата. За всем стоят люди. Просто нужно с людьми встречаться, разговаривать… Бывает трудно разговаривать, тогда надо искать другие методы, но они есть, ничего нового придумывать не надо.

В моей жизни бывали разные ситуации. Я занимался бизнесом – тогда все им занимались, как-то надо было выживать, хотя по тем временам деньги на телевидении платили неплохие. Но у меня было двое маленьких детей, надо было как-то все выстраивать. Чем только я не занимался. И соки развозил мелкими партиями по магазинам, и детскими вещами торговал мелким оптом. Поэтому школу прошел серьезную. И стрелки, и бандиты наезжали, и партнеры кидали со свистом, и «заяву» писали в ОБЭП. Все было, и вспоминать это не смешно. Когда я стал руководить цирком, пришлось решать очень серьезные вопросы, одно время моим детям даже приходилось в школу ездить с охраной. А что поделать, цирк – это семнадцать с половиной тысяч квадратных метров в центре Москвы. На такой лакомый кусочек было немало желающих. Сегодня все по-другому. Всегда есть телефонный номер, который можно набрать, позвонить, поговорить и каким-то образом «разрулить» любой сложный вопрос.

Когда спрашивают, не жалею ли я о журналистской профессии, я отвечаю, что никогда ни о чем не жалею по одной простой причине – я себя люблю. О чем-то жалеть – это значит себя в чем-то обвинять, думать, что ты что-то сделал не так. А зачем мне себя ругать? Сделал и сделал.

В цирке мне сложнее всего было справиться, как ни странно, с ответственностью. Будучи журналистом, я привык отвечать за себя – я должен это сделать, я это сделал. Бывают, конечно, командировки, где с тобой целая съемочная группа, но это все равно максимум четыре человека, а в цирке – четыреста. И мера ответственности совсем другая. Когда ты это понимаешь, становится не по себе. Непросто осознавать, что отвечаешь за стольких людей. Но такая уж работа, тут ничего не поделаешь.

Сейчас наша задача – сохранить то, что мы унаследовали от Юрия Никулина. Сохранить, а не разрушить, потому что везде «творителей» полно, а творцов мало. К счастью, у нас есть команда. Кто-то остался с прежних времен – они работали здесь еще до меня и работают сейчас, причем замечательно. Кто-то пришел уже при мне, это мои завоевания, мои победы. В этой команде моя задача – это координация и, как у любого топ-менеджера, стратегическое и тактическое планирование. Больше, чем возможно, я на себя не беру, тем более что я практически живу на две страны, уезжаю, приезжаю. Когда мне было четырнадцать лет, мама с папой вывезли меня в Париж, и это так сильно подействовало на мою психику, тогда еще ломкую, что я до сих пор от этого вылечиться не могу. Поэтому живу я в России, во Франции и в последнее время еще в Монако – ее резидентом я стал из-за французской налоговой системы. К счастью, со связью сейчас проблем нет, и где бы я ни был, в Японии или в Китае, в Америке или дома, есть телефон, скайп, е-мейл, я всегда на связи.

На самом деле, в чем заключается моя работа? Можно провести такую аналогию: вот плывет корабль, все на нем налажено – вахта стоит, у штурвала рулевой, штурман курс прокладывает, кок варит кашу, матросы драят палубу. А на что этому кораблю капитан? А капитан, как это ни грустно, нужен на случай катастрофы, чтобы за все ответить. Так и в цирке – все знают, что и зачем делать. Но когда что-то происходит, все идут ко мне. Что и кто будет после меня – не знаю. Может быть, сыновья продолжат династию.

В Европе я повидал много различных цирковых шоу, мог сравнить, понять, что мне близко, а что нет. Цирк дю Солей, например, не близок. Я как профессионал чему-то у них могу завидовать, чем-то восхищаться, что-то не принимать, но при этом он мне не близок. Прежде всего потому, что это не цирк. Это американский вариант, грубо говоря, шоу с использованием элементов цирка. Это все на моих глазах делалось, все вывезено отсюда, из Советского Союза, в конце 80-х, когда все это тут валялось бесплатно, и люди в том числе. Люди были вывезены и выжаты досуха, все технологии, вся машинерия тоже была сделана здесь и вывезена туда. Цирк дю Солей – это воплощение великой американской мечты. Люди, которые захотели это сделать, и у них это получилось. Ги Лалиберте был уличным клоуном, он стоял на перекрестке в Квебеке в клоунском макияже и жонглировал тремя палочками. А вот Жиль Сент-Круа – это человек из хорошей семьи, с традициями, со связями в высоких кругах.

Они встретились, они объединились, они купили шапито, поехали в Израиль, прогорели, все оставили там за долги, вернулись назад и поняли, что надо что-то менять. И тогда Жиль Сент-Круа благодаря своим связям нашел деньги, и первые два проекта им сделал Франко Драгоне, тогда еще молодой и куражливый. На то, что он сейчас делает в Лидо, смотреть без грусти невозможно, халтура абсолютная. А тогда он им сделал «Saltimbanco» и «Nouvelle Experience». С этим они до сих пор практически и работают. Потому что остальное – это повторы, перепевы чего-то и тому подобное. Сейчас они горят по всему миру. Они закрыли проект в Японии с большими убытками, тридцать человек артистов остались на улице, причем половина из них наши. Бах, и привет. А там нет профсоюзов. Утром приходишь – спасибо за участие в нашем проекте, и до свидания.

Цирк, в принципе, может быть очень разным, и в мире много разных цирков. Есть цирк шапито – это классика классики. В этом шапито висят хрустальные люстры, туда приходят люди в мехах, дамы в вечерних платьях, мужчины в смокингах, там лошади в плюмаже, шталмейстер в ливрее, с золотыми галунами. Есть «Флик-фляк» – немецкий. Там тяжелый рок, мотоциклы «Харлей-Дэвидсон», кожа, чуть ли не садо-мазо, такой вот хулиганский цирк.

Или, например, что сейчас делают браться Запашные на Вернадского? Аскольд каждый проект соотносит с какими-то компьютерными играми. Он считает, что люди, которые приходят сегодня, выросли на этом, это должно быть им понятно, близко, и не нужно ничего объяснять. Может, потому, что я не люблю компьютерные игры, я это не очень понимаю. Но не говорю, что это плохо. На самом деле можно придумать любую концепцию, потому что все в наших руках. Цирк, как я уже сказал, бывает разный.

Это контрапункт. Есть очень нехитрая философия того, что представляет собой цирк в моем понимании, надо только к этому прийти. Цирк может быть любым. Есть Дю Солей, есть цирк на проспекте Вернадского, есть цирк «Наполеон» в Париже. Они все разные. Что их объединяет?

А что такое вообще для человека цирк? Это прежде всего – место. Я об этом уже говорил. Первое впечатление от цирка практически для любого человека – культурный шок. И это запоминается. Но в цирк ходят не каждый день. В цирк ходят, в среднем, три раза в жизни: первый раз вас ведут ваши родители, потом вы ведете ваших детей, потом вас ведут уже ваши внуки. В одиночку человек в цирк приходит редко, обычно это семья, это поход, это событие. Дети подросли, им уже четыре, пять, шесть лет, можно вести в цирк. Папа купил билеты, и дети ждут этого момента, готовятся, спрашивают: «А что мы там увидим?» И папа с мамой, апеллируя к воспоминаниям своего детства, рассказывают им, что они могут увидеть в цирке, к чему они должны быть готовы.

И вот модель ситуации. Они приходят в цирк и видят там совершенно не то. Оно, может быть, очень интересное, красивое, смелое, инновационное, авангардное, но это не то. А это что? Это уже обман. Дети себя чувствуют обманутыми. Потому что родители же им говорили совершенно о другом. И родители чувствуют, что их обманули, а они обманули детей. А люди не любят, когда их обманывают.

Поэтому наш выбор – классика. И это был серьезный выбор. Из-за этого прервалось наше сотрудничество с Валентином Александровичем Гнеушевым, который позиционировал совсем другой цирк. Собственно, на этой почве мы и разошлись – мы поняли, точнее я понял, что это не наш путь. Я считаю, мы должны быть интересны всем. Мы должны быть в меру инновационные, в меру модерновые, в меру авангардные, но классику тоже никто не отменял. Она остается классикой. Поэтому мы практически перестали делать тематические спектакли. Их полно кругом. Мюзиклы, шоу, сказки, истории, фильмы. Мы должны отличаться чем-то, и мы решили, что нам не надо никому подражать, не надо переживать, надо просто следить за качеством. Качество – это обязательно!