Чтение онлайн

(5) Напротив веселый перистиль, а за ним красивый триклиний, выдвинутый вперед к побережью. Когда при юго-западном ветре на море поднимается волнение, то последние волны, разбиваясь, слегка обдают триклиний. У него со всех сторон есть двери и окна такой же величины, как двери: он смотрит как бы на три моря. Оглянувшись, ты через перистиль, портик, площадку, еще через портик и атрий увидишь леса и дальние горы [307] .

Эта вилла, расположенная в Лавренте, находилась в районе Остии, эта область еще и теперь остается достаточно лесистой. Мы видим, что Плиний ценил близость города и любил возвращаться верхом на лошади в свое поместье: это была прогулка длиной в двадцать километров по сельской местности, после которой его ждали тщательно продуманные удобства и готовые угодить слуги. А вдоль дороги, сквозь лесные опушки, виднелись утешительные картины деревенского изобилия.

Описание основных помещений и центрального павильона виллы столь же поучительно: Плиний в расположении комнат ценит прежде всего природу, которая присутствует там всегда: с одной стороны море, с другой — сельские пейзажи до самого горизонта у холмов Кастельгандольфо; над головой вершины сосен. Искусство архитектора состояло в том, чтобы хозяин всегда мог созерцать окрестные пейзажи, даже от плохой погоды и порывов морского ветра было предусмотрено эффективное укрытие, которое не препятствовало любованию природой. Мы видим также, что уже известно употребление оконных стекол, что умение рассчитывать высоту фасадов и выступов крыш достаточно искусно, чтобы предусмотреть соотношение солнечного света и тени. Гостиная под открытым небом, о которой говорит Плиний, является чем-то вроде колодца света, как те, которые образуют центральный зал испанских домов в мавританском стиле.

Вилла Плиния включала, кроме того, гимнасий для домашних, спальни, библиотеку, округлый фасад которой пропускал солнечный свет и тепло в любой час дня. Естественно, имелись также термы и открытый бассейн с нагретой на солнце водой, плавая в котором можно было видеть море. Но одно из главных очарований заключалось в садах, которые находились повсюду. Вот как Плиний описывает их: «Аллея обсажена буксом, а там, где букса нет, розмарином (букс очень хорошо растет под защитой зданий; на ветру, под открытым небом, обрызганный хотя бы издали морской водой, он усыхает); к аллее с внутренней стороны примыкает тенистая дорога, мягкая даже для босых ног, оставляющих в ней свои отпечатки. В саду много шелковицы и смоковниц…» [308]

В другой его вилле, находящейся в Тоскане, в соответствии с климатом и удалением от моря произрастали более разнообразные культуры. Аллея для прогулок там была окружена беседками и крытыми аллеями, увитыми розами. В центре стоял павильон, спасающий от сильного солнца или холода. Над листвой деревьев возвышались башни для обозрения окрестностей.

В любой цивилизации по-своему любили природу; в разные времена людям нравились те или иные образы, которые их очаровывали, в то время как другие виды оставляли равнодушными или отвращали. Римляне больше всего любили тенистые рощи, фонтаны, причудливые гроты, садовники вырабатывали целое искусство устройства пейзажа, соединяющее мастерство с рассчитанной естественностью. Эти пейзажи располагались вдоль широких аллей, где любили беседовать с друзьями или заниматься не слишком обременительными упражнениями. Вдохновленные эллинистической живописью, они с удовольствием украшали их монументальными композициями и декоративными кустарниками по мотивам любимых сюжетов.

Чаще всего использовались сюжеты из мифов о Дионисе, божестве виноградников и фруктовых садов: триумфальное шествие бога, окруженного вакханками и почитателями его культа, с Силеном на его осле и толпой сатиров и нимф. Сатиры в особенности выразительно украшали фонтаны: из их сосудов изливалось не вино, но свежая вода. Бесчисленные изображения на вакхические темы встречались во всех садах и в Риме, и в Помпеях. Скульпторы разнообразили сюжеты с участием этих сельских божеств, которые были не только игрой воображения, но и силой, к которой относились с искренней набожностью. Ведь природа одушевлялась с помощью бесконечного количества демонов, которые символизировали тайну. Римская традиция в этом вопросе присоединялась к греческим верованиям, нашедшим отражение в произведениях искусства. Божества, которые встречались в садах, не были ни великими богами, ни богинями Олимпа, которым призывала поклоняться официальная религия. Это были привычные духи: фавны, сильваны, нимфы деревьев, источников и озер, а также Вакх, Венера и их свита, грации и горы [309] . Им возводили святилища, которые напоминали разбросанные по сельской местности деревенские алтари, что еще больше будоражило воображение. Назначенным защитником фруктовых садов был бог Приап [310] , как утверждали, он был выходец из Азии, из Лампсака на Геллеспонте [311] . Его считали сыном Диониса и Афродиты. Его грубое изображение, вырезанное из дерева, представляло стоящего человека, его выдающийся половой орган свидетельствовал о мужском могуществе. Этот крайне натуралистический бог (мы сказали бы, фетиш) занял место более древних фаллических символов, которые в свое время были предназначены для отведения порчи, дурного сглаза от урожая, первоначально в садах Кампании, а затем и во всей Италии. Приап, объект насмешек, которого поэты воспевали в иронических стихах, не меньше был окружен пылким почитанием в народном благочестии. Его статую возводили рядом с могилами в надежде на воскресение. И не был ли он изображением самой тайны плодородия, которую содержат и зерно, и плоды, и человеческое семя? Защищенная богом, могила оказывалась бороздой, где созревало будущее рождение. Таким образом, сад преображался; святилище домашней религии, он должен был символизировать всю природу в ее всемогуществе. Мы обнаруживаем в нем те верования, которые Катон намеревался запретить крестьянам своего поместья. По мере того как прогресс городской жизни уводил римлян из сельской местности, старый мистический натурализм расы изобретал средства восстановить любой ценой этот контакт, оказавшийся под угрозой: искусство садов, мода на виллы, предназначенные для удовольствия, отвечают на существенную потребность.

Мы можем, по-видимому, объяснить, таким образом, наиболее странные формы искусства, которым было суждено возродиться спустя столетия в Италии и Франции, влияние которых способствовало великолепному расцвету классических барочных европейских садов, а также огромных английских парков. Римский сад содержит в себе ростки всех стилей будущего. Именно римские садовники изобрели художественную обрезку самшита, кипариса и других вечнозеленых кустарников. В своем желании украсить природу и заставить ее выражать при помощи пластических форм эстетические или религиозные идеи они стали формировать эту листву, придавая ей облик статуй. Таким образом, можно было увидеть на самшитовых зарослях сцены охоты: дичь, олени и кабаны, охотники на лошадях, загонщики, свора собак; или же флот, входящий в порт, с развернутыми парусами. Для формовки растений использовали деревянные рамы. В римских парках уже были фонтаны, искусственные каналы, бьющие источники, которые будут в парках эпохи барокко. Часто посреди сада был вырыт длинный канал, через который перебрасывались мосты, увенчанные легкими павильонами или перголами [312] . Один такой канал назывался эврип, в память о проливе, который отделяет Аттику от Эвбеи [313] , настолько живым было у римлян желание облагораживать все, чего касалась их жизнь. Наконец, это искусство устраивает бесчисленные «руины», желание приукрасить пейзажи так, чтобы они образовывали «картины», что будет характерным для английского сада. Вряд ли это оказалось простой случайностью; римские сады, упомянутые авторами (в особенности в письмах Плиния Младшего), изображенные на фресках, сохранившиеся иногда на Западе благодаря итальянской или провансальской традиции и на Востоке благодаря персидским или «арабским» садам, — оказали прямое влияние на сады современного мира; это благодатное искусство, частично заимствованное римлянами на Востоке и воспринятое для удовлетворения своей чувствительности, является одной из наиболее любопытных черт из тех, что сохранились от Рима.

Со времени Августа Рим обладал большими парками, которые так любили богатые аристократы. Затем, по мере того как город развивался, по мере того как свободных земельных участков становились все меньше, а также из-за того, что в результате конфискаций большая часть городских владений была присоединена к императорской собственности, «зеленый пояс» уменьшился и исчез. Одновременно росло число вилл в Италии и провинциях. Некоторые принадлежали сенаторам, они владели несколькими виллами в различных областях: виллы в горах для укрытия от летнего зноя, виллы вблизи, на берегу моря, чтобы легко добираться на «маленькие каникулы». Но гораздо больше вилл было построено для богатых граждан муниципиев, и с II века н. э. в отдаленных провинциях в поместьях появляются настоящие замки, где крупные собственники проводили почти всю свою жизнь.

Подобная жизнь была присуща романизированным вельможам Южной Галлии. Раскопки в долинах Гаронны и Дордони обнаружили следы множества вилл, которые почти везде характеризовались изысканной роскошью: колонны с украшенными капителями, портики, облицованные плитками, термы, в которые подавался горячий воздух, плиточные полы, дорогие мозаики, статуи, картины. Каждый из этих доманиальных домов представлял собой блистательный центр римской цивилизации. Вокруг них работники группировали свои хижины, они находились на службе хозяина (dominus), их дети жили рядом, так что стали образовываться деревни, единственной причиной их существования оказалось наличие сеньориального fundus [314] . Топонимика сохранила воспоминание о владениях, которые обозначались именем владельца, оно дополнялось суффиксом, менявшимся в соответствии с регионом. Наиболее распространенным был суффиксасит, галльский суффикс, с помощью которого образовалось большое количество современных топонимов. По законам фонетики в каждом регионе название звучало по-своему. Так, от Albiniacum (поместье Альбинин) были образованы Альбиньи, Обиньи, Обинье или Альвиньяк. Оценим значение роли, сыгранной сеньориальными поместьями в римской Галлии, если вспомнить, что имена, производные отасит, представляют двадцатую часть французских топонимов; к этому количеству следует прибавить имена наапит, особенно частые в Провансе и средиземноморском Лангедоке, которые были романизированы раньше, и несколько других менее важных образований. В сочинении Авзония, поэта из Бордо [315] , рассказывается о жизни в этих поместьях. Он и сам был владельцем в регионе Бурган-Жиронд и любил там бывать во время праздников, когда улицы Бордо заполняла толпа. Ему нравилась полнота сельской жизни, которая располагала к размышлениям в приятном одиночестве или в компании друзей и коллег по университету. Крупные поместья времен империи были не только убежищем для немногих избранных. Часто они были очагами интеллектуальной культуры, где сохранялась римская мысль. Со времен Цицерона сады были преимущественно местом otium [316] досуга, который посвящался духовной жизни. Возводя здания по образцу греческой архитектуры, римляне знали, что вокруг афинских школ произрастали рощи, в которых философы прогуливались со своими учениками. Академия Платона была мемориальным парком, посаженным вокруг могилы легендарного героя Академа, куда ученики Эпикура, бывая в Афинах, совершали паломничество в сад учителя, свято сохраняемый. Поэтому у Цицерона, на его Тускуланской вилле было два места для прогулок, устроенных на двух террасах. Одно называлась Академией, другое — Лицеем в знак благодарной памяти о Платоне и Аристотеле. Статуя Афины, богини-покровительницы мыслителей и художников, осеняла диалоги оратора и его друзей.

Этот обычай становится постоянным. Увлеченность интеллектуальной жизнью, во всех ее формах, была присуща римской и романизированной аристократии до конца, и, когда осаждаемые врагами горрда запирались в своих тесных стенах, сельские поместья еще долго хранили драгоценные сокровища римского мира.

Давайте посмотрим на эти «замки», изображенные на фаюмских мозаиках, внешне очень похожие на виллы в Кампании: такие же фасады с торжественными портиками, такие же парки, на которые выходят жилые помещения, такие же пристройки (давильни и гумно), где работники занимаются сельскохозяйственными работами. Часто помещbr изображен за своим излюбленным занятием, особенно охотой. В эпоху императоров охота была очень популярна. В первые столетия республики охота считалась занятием для рабов, но во II веке до н. э. молодые римляне открыли для себя этот спорт, похожий на сражение, который на эллинистическом Востоке считался школой мужества и превосходным физическим упражнением. Кажется, ее ввел в моду Сципион Эмилиан [317] , когда возвратился из Македонии, где одержал победу его отец Павел Эмилий. С развитием крупной собственности и досуга охота становится обычным времяпрепровождением римлянина.

Естественно, провинциалы не дожидались уроков Рима, чтобы открыть для себя охоту. Галлы всегда занимались ею; Испания была известна своими охотничьими собаками и быстрыми лошадьми, в Азии были живы знаменитые охотничьи традиции персидских царей. Императоры, выходцы из провинций, в особенности Антонины, были искусными охотниками, и известно, что Антонин, сельский житель, при всяком удобном случае покидал город, чтобы отправиться в поля, на рыбную ловлю или на охоту. В письме юный Марк Аврелий рассказывает своему наставнику Фронтону, как в дни каникул он по утрам гоняется за кабанами и оленями.

Снаряжение охотника состояло из рогатин, копий, мечей, ножей, а также сетей для ловли животных, которых затем навьючивали на мулов или ослов. Для того чтобы вспугнуть дичь и выгнать ее к охотникам, использовали пугала: это были длинные жилы с привязанными на них перьями птиц, подкрашенных иногда красным цветом. Ветер шевелил перья, которые, кроме того, пропитывались сильным запахом падали, от которого разбегались хищники. Охотничьи своры состояли из собак различных пород, одни бросались в бой с крупными животными, другие, быстроногие, могли поймать на бегу зайца.