Чтение онлайн

Окончательное онтологическое торжество идеализма связано с возникновением виртуальных реальностей. В них материальная субстанция заменяется отношениями и функциями, причем опосредованными, чужими, в которые человек вовлекается одним сознанием. Неизбежным следствием этого является ненужность его тела, предметов вообще. В виртуальной реальности материальные вещи и тела помеха, они действительно ничто. «По мере того как виртуальность умножается, телесности становится все меньше, и материальные условия виртуальности все больше уничтожаются. Как долго продлится этот процесс перед крахом? Воображение разрастается, а окружающая среда и инфраструктура деградируют – это месть материи» [48] . Виртуальным начинают называть все относящееся к духу, душе, психике, сознанию. А поскольку с точки зрения идеализма история человечества есть проявление развития его собственного или божественного духа, то вся она становится историей виртуальности. Идеализм, применительно к условиям нашего времени, можно спокойно переименовать в виртуализм. Постепенно распространяется точка зрения, где материальное интерпретируется как вид виртуального, его константный уровень Всего лишь! В американском языке слово «виртуальный» стало синонимом слова «фактический», а пленники виртуально-экранного мира склонны считать его более реальным, чем традиционный и это новое соотношение миров вводится в норму. Онтология превращается в виртуологию.

В серьезном осмыслении подобного поворота во взглядах на бытие и судьбу человека сделаны первые шаги. Преобладают восторги и бездумное описание возможностей замены материального виртуальным. Одиноким утесом возвышается работа С. С. Хоружего, характеризующего явление виртуальности в качестве своего рода «недобытия». И то, подчеркивает автор, если отойти от классического, эссенциалистского взгляда на мир, от «дискурса сущности», при котором виртуальность вообще неотличима от чистого небытия. «Гипертрофия «виртуалистского мировосприятия», глобальная трансляция и тиражирование его установок служат, как весьма можно предположить, симптомами энергетического упадка человека и мира – упадка не количественного, а качественного: убыли формостроительной воли и способности. В своем развитии они потенциально приводят к появлению homo virtualis, который стремится замкнуться в горизонте виртуальной реальности, с трудом его покидает и вырабатывает специфические «виртуалистские» стереотипы поведения и деятельности, к примеру, «виртуальное творчество», разлив которого мы уже наблюдаем: творчество без принятия ответственности и без притязаний на истинность, творчество полу-понарошку, творчество для пробы, для понта, для стеба, для прикола… – творчество, постулирующее, что все существующее, будь то в сфере материальной или духовной, есть только виртуальность.

Однако все существующее не есть виртуальность». [49]

Да, для большинства это пока справедливо, но тенденция такова, что возможное, потенциальное, виртуальное состояние, сводящее человека к сознанию, в лучшем случае к голове профессора Доуэлла, все больше теснит реальность, в которой он действует как целостное телесно-духовное существо. Теснит его Бытие в сторону Ничто в буквальном смысле данного слова, ибо человек как чистое сознание теряет индивидуальность и растворяется в океане информации. Становится бессубстратным и без свойств, точкой пересечения отношений. На это состояние «безбытия», предметной пустоты начинают ориентироваться, из него исходят, им наполнены многие, особенно новейшие, философские течения.

Если возникновение метафизики совпадает с началом забвения бытия, то ее конец совпадает с его вступлением в стадию самоотрицания. Торжество научного позитивизма отразило сужение человеческого духа до «знательности», истощение его энергетических и ценностных форм, общее умаление, говоря словами К. Леонтьева, цветущего разнообразия жизни. Разумеется, эти тенденции не были однозначными, они сопровождались сопротивлением и борьбой. Наиболее резко против такого рода развития европейской культуры протестовал Ф. Ницше. Порицали западную мысль за «антиметафизичность», к которой она пришла, и многие русские философы – что она стала отвлеченной, бездуховной, «мертвой». Засилье рационализма и господство научного разума критиковали экзистенциалисты, хотя из-за апологии абсолютной свободы их отношение к бытию двойственно, в связи с чем экзистенциализм трудно считать его настоящим защитником. Поздний Хайдеггер не зря отказывался квалифицировать свою философию как экзистенциалистскую. «Если рассматривать всю историю европейской философии в ее основных направлениях, отвлекаясь от менее характерных путей ее развития, – писал А. Ф. Лосев в 1918 году, то можно выделить три следующих характерных тенденции: рационализм, меонизм, имперсонализм…

Вторая основная тенденция новой западноевропейской философии является необходимым следствием первой. Если разум лежит в основании всего, то ясно, что все, не укладывающееся в границы и схемы этого разума отбрасывается как обуза и рассматривается только как чистый вымысел, субъективное человеческое построение. Таким образом весь мир становится бездушным и механическим, он превращается в субъективную деятельность души. Все роковые последствия рационализма можно выразить одним словом: меонизм (от греческого me-on, не сущее), вера в ничто» [50] (курсив мой – В. К.).

Пока рационализм развивался в рамках метафизики, он имел положительный смысл. Его следствие – меонизм возникает на фоне и по мере вытеснения метафизического разума научным. В классическую эпоху связь меонизма с рационализмом почти не осознавалась, еще меньше усматривалась его связь с идеализмом. У них были разные знаки. Меонизм, в отличие от рационализма и идеализма имел отрицательный смысл. Как абсурд или солипсизм, впасть в которые для философии означало то же самое, что покончить с собой. Иронически описывая идеологию меонизма А. Ф. Лосев вспоминает об обитавшем в Сибири языческом племени, которое молилось пустоте – дырам и провалам в Земле (по-видимому, карстовым пещерам). Дыромоляи – такое прозвище получили члены этого племени. На современном этапе у высокопросвещенных поклонников ничто меонизм приобретает положительное значение. Ему находят союзников – различные маргинальные философские течения, апофатические определения Бога в теологии, некоторые мистические воззрения и восточные мифологии.

Нападки на бытие из одиночных и завуалированных становятся дерзкими и повторяющимися: его укрепления атакуют отряды легковой кавалерии чутких к духу времени дилетантов, под них ведут подкоп узкие фанатики новой «настроенности» этого духа, а на горизонте маячат толпы путаников, жаждущих отдаться любой необычной идее только потому что она необычная. Критика бытия перерастает в отказ от него, в прямую замену небытием и ничто, которые, толкуемые как первоначало и основа сущего, выходят на main stream философствования. «Природа боится пустоты», «небытие нельзя мыслить», «Ex nihilo nihil» (из ничего ничего не возникает) – эти аксиомы традиционного сознания теряют убедительность. Положение о вечности и самообоснованности бытия представляется все более сомнительным. Откуда оно взялось, если это материя? Откуда взялся Бог, абсолютный дух, если считать его творцом сущего? Непонятно. Гораздо более ясный ответ на эти «последние вопросы» можно получить, если, как оказывается, опираться на отрицательные категории. Вот, например, в такой конструктивной схеме.

 «1. Небытие предшествует Бытию и следует за ним.

2. Небытие, проявляясь в форме Ничто, изначально неопределенно и потенциально.

3. Процесс самопроизвольной аннигиляции Ничто приводит естественным путем к образованию мира Бытия.

4. Бытие существует в форме Нечто на основе Небытия и в единстве с ним.

5. Небытие выступает условием и ограничителем бытия». [51]

Небытийная картина мира все больше обрастает подробностями: важное значение придается различию между небытием и ничто; между абсолютным, чистым и наполненным ничто; выделяется несколько смыслов частицы «не»; кроме меона, рассматриваемого как возможность бытия, вводится дополнительное понятие укона как его абсолютное отрицание и т. д. [52]

Категория бытия всегда служила усмотрению единства мира. Это считалось ее главным назначением, хотя материалисты требовали субстратной конкретизации, которая бы обуславливала такое единство более определенно. Методологически бытие связано с монизмом, с признанием единственности истины. Категория небытия, напротив, используется преимущественно для обоснования множественности локальных миров и коррелятивна плюрализму. «Бытие – это не пустота или ничто, но многообразие пустот и многообразие ничто. Бытие не есть продукт сущего, основа сущего, принадлежность сущего. Бытие – это различен-ность объектов, та «конкретная пустота», благодаря которой различаются, а значит существуют предметы». [53] Как видим, ведя речь о пустоте и ничто автор, возможно из-за слишком основательного знания истории философии, боится оторваться от пуповины бытия и квалифицирует небытие как его некую разновидность. А именно: небытие (или бытие?) есть многообразие пустот. Небытие дробится на элементы и хотя это частицы пустоты, а не вещества меонизм не просто вера в ничто, а своеобразный зазеркальный атомизм (элементаризм). Физическое учение о материи – атомизм, физическое учение о пустоте – меонизм. Детализируя и опускаясь на средний уровень, спекулятивный меонизм как бы подает руку «меонбиокомпьютерным концепциям» Вселенной, теориям ее происхождения из лишенного вещества и излучения вакуума, из «пузырей», черных мини-дыр (тоже дыры и тоже много!) и т. п., претендуя тем самым на обретение научного статуса.

Новое постклассическое сознание, которое недоумевает как бытие может существовать causa sui, реагирует гораздо восприимчивее, если о том же сказать: «происходит самопроизвольная аннигиляция Ничто, порождающая нечто». Очевидность бытия ему непонятна, чудо возникновения – очевидно. Ему кажутся неопределенными утверждения о законосообразности и действительности бытия, зато определенно ясно, когда говорится о его неопределенности и потенциальности. Начало как множество элементарных частиц, как «присутствие» – не мыслится, а вот как множество дыр и «отсутствие», в том числе самого объяснения (ведь «начала» еще нет) вполне мыслимо. Эти ходы мысли убедительнее, так как совпадают с представлениями синергетики о пустоте, порождающей порядок и компьютерным моделированием виртуальных миров. Они убедительнее бытийных опять-таки потому, что являются слепком не с познания существующих, а с изобретения искусственных вещей, чем в основном сейчас заняты люди. Вечное и объективное бытие воспринимается труднее, ибо почти не стало среды, которая не зависела бы от нашей преобразующей активности. В ориентации на небытие проявляется встроенность людей в систему техногенной реальности, которая обретает собственные законы развития. В постклассических условиях категория Ничто выполняет такие же обобщающие функции как и Бытие, но с тем решительным отличием, что через нее проходит окончательный разрыв с реизмом и субстанциализмом. Рокировка категорий бытие/небытие отражает «переворот миров», когда общей основой деятельности становится техника, «постав», а содержанием нашего сознания не чувственно воспринимаемые предметы, а информация – «различение», «дифферанс», «текст», если говорить о ней в гуманитарных терминах. В целом эрозия бытия и торжество небытия, подоплека перемен в их соотношении определяется не силой теоретических аргументов в пользу той или иной категории, а выбором догмы. Или, если брать эту догму в развитой форме – парадигмы. Смысл и характер догмы-парадигмы обуславливается ситуацией человека, изменением его положения в мире.

Итак, учение о бытии сменяется учением о небытии и ничто. Считать ли его некой новой онтологией, как в большинстве случаев полагают сторонники подобной трансформации? Представляется, что это робость перед последствиями, которые неизбежно вытекают, если додумывать вопрос до конца. Ориентация на небытие не другая онтология, а деонтологизация сознания вплоть до нигилизма и «ничтоизма». Вместо онтологии – нигилизм? Но под нигилизмом принято понимать отрицание высшего начала – Бога, а также идеалов добра и красоты, в политике – власти и авторитета. Конечно, он связан, даже обусловлен отрицанием бытия, однако последнее, с одной стороны глубже, фундаментальнее нигилизма, а с другой, не обязательно ведет к таким радикальным поведенческим установкам, оно может ограничиваться релятивизацией ценностей. Отождествление учения о небытии с нигилизмом деформирует оба понятия. Ближе к сути дела термин «ничтоизм», однако с ним мы попадаем в один семантический ряд с атомизмом и меонизмом, то есть разновидностями трактовок бытия/небытия, а не обобщенным представлением о мире, которое дает онтология. Думается, что наиболее адекватным определением учения о небытии и ничто будет «ничтология» или, произнося это слово по-латыни и в корреляции с онтологией – нигитология. По смыслу оно совпадает с термином «нигилология», предложенным Т. Имамичи, одним из немногих авторов, учитывающих вписанность споров вокруг бытия/небытия в социально-исторический контекст. «Поскольку ясно, что конечный вывод многих современных мыслителей – не бытие, но ничто или непостижимое, как в случае Кэйдзи Ниситани, или абсолютное Ничто как Отрицание, как в случае Китаро Нисида, поскольку фактически на место онтологии, изначальной темы метафизики, теперь постепенно становится нигилология» [54] . Буквальное соединение слов «nigil» и «logos» действительно дает нигилологию, но по-русски благозвучнее, а главное, более отвечает историко-философской традиции употребления (хотя по принципу противоположности), если произносить и писать «нигитология».