Чтение онлайн

Учение о бытии – онтология, учение о небытии – нигитология. Это сопоставление вносит ясность в решение «основного вопроса философии», каким он стал в наше время. Появление нигитологии, претендующей на то, чтобы занять место онтологии, есть отражение победы идеализма и меонизма над материализмом и атомизмом, деятельности над созерцанием и общением, культуры над природой, технологии над культурой. Победы не в том смысле, что больше нет ни природы, ни культуры, а в том, что они потеряли для нас определяющее значение, перестали быть «первичным», подобно всему естественному, попавшему в зависимость от состояния, темпов и направления развития искусственного. В этом главная причина перехода к «парадигме небытия», сквозь призму которой мы начинаем смотреть на мир и опираться на нее в теоретических построениях. Эти же обстоятельства обуславливают набирающий в философии скорость переход от онтологии к нигитологии. Но в таком случае в философии ли?

Правомерно ли, следуя этой парадигме, говорить о возникновении «новых онтологий», «метафизики ничто» или «философии небытия», как делают, не отдавая себе отчета в том, что действительно делают, сторонники нигитологии? По-видимому, нет. Заменять бытие на ничто и считать последнее разновидностью бытия означает просто боязнь довести свою мысль до конца. И подобно тому как нигитология не «новая онтология», а отрицание онтологии вообще, так и метафизика, философия, основанные на ничто, превращаются в нечто иное – умирают. Это «нечто иное» можно характеризовать по-разному. В русле эволюционной эпистемологии распространяется радикальный конструктивизм, согласно которому «знание не есть отражение или презентация чего-то внешнего… Основные тезисы, выдвигаемые его представителями, заставляют говорить об «эпистемологии без онтологии», о познании без бытия, при этом любые обвинения в солипсизме отвергаются конструктивистами в самой категорической форме. Аргументацию они черпают главным образом из кибернетических и синергетических моделей современного научного знания и, прежде всего, тех его областей, которые в более широком смысле объединяются глобальной парадигмой, называемой теорией самоорганизации». [55] Нет пророка в своем отечестве. В нашей литературе эти идеи намного раньше блестяще развивались в теориях мыследеятельности Г. П. Шедровицкого и его школы. «Не путаясь» в философской традиции, он развивал их как бы на чистом месте, в контексте проектного сознания и творчества, идя от гуманистики, от человека и встречаясь с теориями самоорганизации, идущими от естествознания. В целом это переход от теоретизации на базе естественной реальности к теориям искусственного.

Но познание без онтологии, хотя бы как цели, в самом деле не философия. Постмодернисты поступают вполне логично, когда воюют с онтологией и метафизикой вместе, в совокупности, причем если Ж. Деррида, дискредитируя их, как-то анализирует ситуацию, объясняет преимущества своего подхода, то представители новейшей генерации постмодернистов предлагают перестать опровергать и онтологию, и метафизику. Не потому что хотят сохранить, а просто «не связываться с ними»: мертвую собаку не стоит и пинать. «Деррида должен отказаться от старых проблем, оставленных трансцендентальной философией, а не заново их формулировать. Поскольку он от них не отказывается, я вынужден считать его реакционером». [56] (Так Деррида попадает в фундаменталисты). Отвергаются все основные категории метафизики/философии, внутренне связанные и обусловленные бытием. Деконструктивизм, как ни парадоксально, есть радикальный конструктивизм. Характерны заголовки Венских лекций Рорти «Истина без соответствия реальности», «Мир без субстанции и сущности», «Этика без всеобщих обязанностей». [57]

В таком виде философия похожа на кофе без кофеина, вино без алкоголя, еду без калорий, секс без партнера и т. п. пустые продукты и занятия. Парадигма небытия, наиболее полно реализованная в постмодернизме (в особых терминах и на одной, специфически гуманитарной части культурного спектра), в отличие от классического мышления (где она только пробивает дорогу) не предполагает истины – вместо нее информация и коммуникация; все меньше связь с созерцанием и предметной реальностью – вместо них мыследеятельность и исчисляюще-сортировочное мышление; нет культурных ценностей, регулирующих общественную жизнь – вместо них социальные технологии. Метатехника или, быть может, мета-нойя как игра ума – вот «метафизика» постмодернизма и «философия» небытия. Это конец философии как мудрости и даже как мировоззрения. Подобно эстетическим, этическим и религиозным формам духовности, она продолжает существовать вопреки парадигме небытия, поскольку и насколько ею не захвачена. Философия разделяет общую судьбу культуры, которая вслед за природой погружается в традицию. Потому что размывается их опора – вещно-событийное бытие – Sein и его живое естественно-социальное человеческое проявление – Dasein.

При спорности интерпретаций содержательной сущности бытия – материально оно или идеально, актуально или потенциально, его логический смысл выражается вполне четко. Это принцип тождества: А=А, быть значит совпадать с самим собой. Предмет существует если и когда его изменения происходят в границах определенной формы, до момента ее разрушения и превращения в нечто новое, иное. Нечто новое, иное тоже бытие, но для этого предмета, для этой формы, вида, типа, качественного состояния бытия оно – гибель, смерть, ничто. Отказ от парадигмы бытия – это отказ от приоритетности принципа тождества в мышлении и его вытеснение принципом противоречия, когда А/=А и это отношение выражает снятие, отрицание одной формы бытия другой. Принцип противоречия лежит в фундаменте становления, идущего рука об руку с потенциализмом и виртуализмом. В истории философской мысли в борьбе влияний между тождеством и противоречием поворот в пользу последнего принято связывать с диалектикой Гегеля. Но как подчеркивает П. П. Гайденко, до сих пор не осознается, что это был поворот в пользу небытия, «искушение» (дьявольское?) метафизики и религии, вообще классики модернизмом, а потом и нигилизмом. «Устраняя закон тождества, Гегель тем самым по существу полностью пересматривает значение и роль понятия бытие – центрального понятия античной, средневековой и ранней новоевропейской онтологии. Как показал Аристотель, категория бытия органически связана с законом тождества – она стоит и падает вместе с ним… С точки зрения Аристотеля Бог есть чистая актуальность и лишь в качестве такового он является условием возможности всякого конечного существования. Убеждение в том, что актуальное бытие есть предпосылка потенциального, составляет кардинальный принцип античной и средневековой философии: тезис немецкого идеализма о становящемся Боге – специфически новоевропейский». [58]

Критикуя гегельянство и противопоставляя ему философию Вл. Соловьева, автор статьи призывает возвратиться к онтологии и метафизике, без которых нельзя преодолеть нигилизма и отказа человека от самого себя. Актуальный, совершенно оправданный призыв, однако оставаясь в пределах истории философии, последовать ему трудно даже теоретически. Отрицание бытия, как мы видели, зашло гораздо дальше диалектики и гностицизма, а модернизм перерос в пост(гипер)модернизм. Отход от субстанциальности, предметности и онтологии после Нового времени нисколько не приостановился, наоборот, он принял радикальные формы. Все это действительно упирается в ситуацию человека, в изменение его места в мире. Оно всегда, как и мир менялось, но сейчас перемены угрожают ему как носителю бытия определенного качества, превышают его меру. Возникновение нигитологии символизирует конец антропоцентризма не только с научной точки зрения, но и ценностно, как гуманизма, когда человек рассматривался как цель и смысл бытия. Говоря словами гетевского Фауста, «большая дерзость притязать на то, чтоб что-то значить, превратясь в ничто».

Относительно человека, его трансформации в иное лучше говорить о его трансформации в никто, подобно тому как принцип тождества, равенства вещей самим себе, когда речь идет о людях, о социальности называют принципом идентичности. По существу это лишь разные слова и все сказанное о тождестве, его связи с бытием относится и к идентичности, к человеку. «Тотальный кризис идентичности» – так иногда описывают положение, в которое попал человек в наше время. Другими словами о том же можно сказать как о тотальном кризисе человеческого бытия, философским выражением которого является кризис онтологии и ее замена нигитологией. Потеря тождества, идентичности, онтологии это логико-научные и философские термины для обозначения, а для многих маскировки от самих себя, потери людьми личностного статуса, его растворения в социотехнических системах, превращения человека из субъекта деятельности в ее фактор.

Проблему сохранения/потери идентичности обсуждают пока преимущественно в психологическом аспекте, рассматривая судьбу индивида; в лучшем случае социально, заботясь о возрастной, этнической, культурной, а теперь уже половой идентичности. [59] И практически не осмысляется кризис идентичности человека как родового существа, угроза его снятия, демонтажа и перехода в постчеловеческое состояние. Здесь поле для фантастов, прогнозы которых, становясь реальностью, выглядят скорее страшно, чем привлекательно. Генная инженерия, манипулирование телесностью, психотехнологическое зомбирование, программирование, минующее личность обучение, пересадка чужих и замена естественных органов искусственными, бесполое размножение, вживление электронных чипов в мозг – феномены научной повседневности, один за другим переходящие в повседневность жизни. Мы на пороге появления компьюто-органических кентавров и систем искусственного интеллекта, превосходящего человеческий. Всего этого люди, жившие в ХХ веке, но в его начале, не предполагали. Их фантазия развертывались в плане изменения мира. Сам человек представлялся неизменным, вершиной развития, из-за чего в философской оценке подобных процессов мы не можем опереться на «классику», на историю философии и культуры. Что касается современного отношения к ним, то в общественном мнении превалируют журналистские описания новых захватывающих проектов биотехнической трансформации людей, заканчивающиеся куцыми, «дежурными» оговорками о возможных опасностях такого рода занятий. Ответственно они не продумываются.

Какую роль в отношении таких перспектив должна бы играть и какую фактически играет философия? В декларируемых намерениях она заботится о человеке, его сохранении и благополучии, но само появление нигитологии вместо онтологии и тем самым оправдание его «смерти», превращения в никто подрывает дальнейшие жизненные возможности Homo sapiens. Особенно огорчительно видеть, когда это делает один и тот же автор: печалится о кризисе гуманизма и одновременно приветствует успехи в демонтаже природы человека, радикальном изменении окружающей среды, требуя его скорейшей адаптации к ней. Не мир приспосабливать к человеку, а человека к миру – вот во что превращается ориентация на неограниченное и нерегулируемое развитие. Теоретики, как всякие узкие профессионалы и, следовательно, частичные люди (частично, люди) готовы радоваться победе своей теории, хотя бы это была победа над человеком. «Теперь, когда человечество повернулось лицом к космосу, – обосновывает А. Н. Чанышев необходимость замены «культуры бытия» культурой небытия, – когда люди стали всего лишь землянами, им открылось пространственно-временные интервалы, где почти ничего нет. Но не только перед собой, но и в повседневном будничном мире открыли земляне силы, способные все превратить в небытие. Последнее уже не безобидная пустота Демокрита, а нечто способное растворить в себе любое бытие… Вот почему теперь легче представить и понять небытие, вот почему возможна моя философия, «философия небытия». [60]

Короче говоря, пусть погибнет мир и человек вместе с ним, зато мы будем иметь свидетельство правоты философии, которая эту гибель, объясняя ее неизбежность, обосновывает и по мере сил ей содействует. Как пришедшему к врачу больному она говорит человечеству, что оно не должно беспокоиться, диагноз болезни подтвердился и его смерть наступит в соответствии с наукой. Но радуясь философии, утоляющей «жажду небытия», приветствуя торжество нигитологии, называйте это хотя бы соответствующим именем: философия смерти. Философия небытия – танатософия. Она больше не занимается бессмысленным делом поддержания здоровья, сразу прописывая одно назначение – в морг. И чем скорее, тем лучше. «Последовательнее».

Отказ от принципа тождества и категории бытия означает, что все сущее рассматривается как бесконечный поток перемен и любая вновь появившаяся форма нужна только для того, чтобы быстрее исчезнуть. В этом смысл универсального эволюционизма, если исходить из него как мировоззрения. Процессуальность уносит даже пространство, самое «последнее» и абстрактное представительство бытия. «Время есть разум пространства. Пространство есть плоть времени» называется одна из композиций известного «художника науки» Ричарда Пуссет-Дарта. Торжество идеализма, виртуальности и становления, меонизм и нигитология, кризис идентичности означают, что пространство терпит поражение от времени. Время – «распределенное» и всеобъемлющее Ничто. Проблема пространства и времени самый тонкий слепок с основного вопроса философии как в его историческом материально-идеальном варианте, так и в виде отношения бытия и ничто, которое он принял в нашу эпоху. Имена двух самых выдающихся произведений ХХ века «Бытие и время» М. Хайдеггера, «Бытие и ничто» Ж. П. Сартра предельно обобщенно выражают сущностное противоречие человеческой жизни, «основной вопрос», заложенный в ней изначально, но лишь достигнув роковой остроты, он мог быть так глубоко осознан. Притом принципиально по-разному. Консерватор и фундаменталист М. Хайдеггер разрешает его в пользу пространства (присутствия) и бытия, радикал и нигилист Ж. П. Сартр в пользу времени (отсутствия) и ничто. Он более «со-временен».