Чтение онлайн

Укатонен обдумал сказанное.

— Твой народ очень умен, хотя и совсем молод, — сказал он. — Есть многое, чему мы могли бы научить друг друга.

На протяжении двух месяцев они все шли и шли, по пути посетив три разных сообщества энкаров. Джуна отвечала на их вопросы, описывала Землю, учила стандартному алфавиту и началам стандартного языка. На каждом сборище они оставались лишь несколько дней, но, как и раньше, вокруг них складывались группы энкаров, провожавшие их к следующему месту назначения. Многие энкары скоро приобрели знания, достаточные, чтобы вести неслышные беседы на стандартном языке кожи. Джуна передала им большую часть своих занятий с «начинающими», а сама сосредоточилась на обучении самых способных и «продвинутых» учеников.

Наконец пришло время возвращаться в Нармолом. Они, однако, не очень торопились, несмотря на то, что брачный сезон давно миновал. Никому не хотелось торопить разрыв связей между Анито и деревней. Когда они подошли к «деревенскому» дереву на, навстречу им вышла Нинто. Она была вежлива и даже сказала, что рада их видеть, но цвет кожи у нее был похоронный.

— Анито в лесу. Она распределяет своих последних нейри по своим деревьям на, — сказала Нинто. — Вернется к вечеру. Она уже показала Яхи все, что ему надо знать, чтобы заменить ее. Мы будем готовы выйти уже завтра утром, если нужно.

— Нет, я хочу, чтобы у вас был настоящий прощальный пир, — ответил Укатонен. — Пяти дней вам должно хватить.

— Как скажешь, эн, — отозвалась Нинто. — Я пойду к Миато и скажу ему, что мы скоро уходим.

Анито вернулась в деревню с корзиной свежепойманной рыбы. Она встретилась с Нинто, и цвет кожи тарины дал ей понять, что произошло в ее отсутствие.

— Он пришел за мной, — сказала она, становясь серой от горя.

Нинто погладила ее по плечу.

— Он пришел за нами обеими, Анито. Я свою тарину не отпущу одну.

— Хотела бы я, чтобы ты изменила свое намерение, — ответила Анито. — Тебе вовсе не нужно уходить!

Нинто покачала головой и рябью выразила несогласие.

— Баха готов, и я готова. Хотя и буду тосковать по Нармолому. — Ее трагическая окраска еще больше потемнела, и она отвернулась. — И все же это куда лучше смерти. Возможно, что с моей стороны эгоистично хотеть продолжать жить, но я и в самом деле люблю жизнь. Я никогда не могла понять тех, кто скорее готов умереть, чем покинуть Нармолом. Даже нашего ситика. Из него вышел бы замечательный энкар, если б у него хватило мужества.

— Илто не был трусом, — взорвалась Анито, в своем стремлении защитить память ситика даже забыв о необходимости не называть его имени.

— Конечно, не был. Он был очень смел, но он боялся продолжать жить, если это было связано с уходом из деревни. И это было нечто гораздо большее, чем страх. Он просто хотел остаться здесь, быть похороненным здесь с семенем дерева на в животе, остаться частью Нармолома навечно. Если б дело было в обыкновенном страхе, Илто стал бы энкаром. Он сделал то, что хотел, ну а я делаю то, чего хочу я. Единственно, чего я не желаю, так это того, чтобы уходила и ты.

— Нет смысла говорить об этом. Такова моя судьба — покинуть Нармолом задолго до того, как это должно было бы произойти естественным путем. И мне нужно только одно — принести как можно больше пользы.

Нинто погладила ее плечо, и обе повернули в сторону дома. Пять дней кипела деревня, готовясь к прощальному пиру. Тинки отчищали блюда. Бейми и взрослые длинной вереницей выходили из дупла, неся огромные корзины всяких яств. Все кладовые перерыли в поисках консервированных деликатесов.

Анито сплела из прутьев гроб. Поскольку она покидала Нармолом навсегда, в жертву, чтобы заменить ее, должны были принести тинку. Хорошо еще, думала она, что это будет дикий тинка из леса, а не деревенский. Она старалась не думать о Моуки, но память о его отчаянной борьбе за право следовать за ними не покидала Анито ни на минуту.

— Болячки на голову этого бейми, — бормотала она, отбросив в сторону гроб и без устали меряя шагами комнату. — Если б не он, я бы о тинке и не подумала! — Она схватила свою сумку для сборов и бросилась в лес. Она мчалась сквозь листву, перепрыгивала с ветки на ветку, стремясь убежать от мыслей о Моуки, лежащем в гробу, который она сплела. Моуки уже давно был бейми, жертвоприношение ему не угрожало, но все равно какой-то тинка будет убит, чтобы занять ее место в традиционном гробу.

Тяжело дыша, она остановилась у водопада. Кто-то коснулся ее плеча. Укатонен.

— В чем дело, Анито? — спросил он. Кожа его приобрела пастельные цвета сердечной нежности.

— Дело в тинке, эн. В том, который ляжет в гроб, чтобы занять в нем мое место. Это… — она замолчала, обдумывая, как объяснить свое беспокойство так, чтобы оно не выглядело глупо.

— Тебя это беспокоит, — подсказал Укатонен.

— Да, эй. Мне все время кажется, что в гробу будет Моуки. Я знаю, что его там не будет, но…

— Меня это тоже беспокоит.

— Неужели?.. — поразилась Анито.

Укатонен отвернулся, бурый от стыда.

— Это все из-за нового существа. Она заставила меня смотреть на тинок иначе. Одно дело дать тинке, которого мы не можем усыновить, умереть естественной смертью, но это… — Он замолк. — Я хочу поговорить с другими энкарами и посмотреть, нельзя ли что-то изменить.

— Но это не спасет жизни тинки, который займет мое место в гробу.

Укатонена заволокло облако печали.

— Нет.

— Я могу просто уйти и не присутствовать на похоронном пиру.

— Неужели ты нарушишь гармонию Нармолома в момент прощания?

Теперь пришла очередь Анито побуреть от неловкости.

— Я понимаю, что просто уйти нельзя. Но что же делать?

— Подумай о какой-нибудь уловке, — предложил Укатонен, а затем наклонился к ней, чтобы развить свою мысль.

Анито высвечивала вежливые слова благодарности одной из старейшин, поздравившей ее с оригинальной формой плетеного гроба. Горы похоронных подношений были навалены на крохотное тело тинки, лежавшее внутри корзины. Наконец речи закончились, Анито и Нинто, чей гроб хранил тело другого тинки, выбрали себе несколько украшений, которые хотели взять с собой. Они присоединились к процессии, которая отправилась к ямам, где эти гробы будут похоронены. Деревенские держались так, будто их обеих тут и вовсе не было. Для деревни и Нинто, и Анито умерли с того момента, как были зашнурованы крышки гробов.

Они стояли в стороне, наблюдая, как оба гроба опускаются в ямы, выкопанные на месте двух солнечных пятен, падавших на землю сквозь прорывы в лесном пологе, что должно было символизировать душевную близость двух тарин, и после смерти крепкую, как при жизни.

Глядя на деревенских, Анито чувствовала себя и вправду умершей. Между ней и Нармоломом встал непроницаемый барьер. Даже если бы она вернулась сюда как энкар, никто из деревенских не подал бы и виду, что знает ее. Для них она была чужая. Для Нармолома Анито навсегда умерла.