Чтение онлайн

Сегодня, в поту и крови, лежит Малфред, с душою ясной. Целую ночь в родовой горячке промаявшись, жизнь княжичу новому дала. Слуги крутятся, от грязи женщину отмывая, да ребеночка пеленая, а роженица с туманом в глазах в потолок глядит, счастью своему улыбаясь. Неужто сбылись мечты ее, и здоровый ребенок свет увидел? Мальчик! Княжич! Опора земли русской! Сколько радости может рожденье жизни новой принести? Немерено! Вот и ребенка подносят матери, протягивая. Мальчонка, глазами умными поглядывает, словно оценивая, женщину, что на свет его родила. Затем, решив для себя что-то головкой маленькой, к груди присасывается, в блаженстве от тепла материнского засыпая. Вот оно счастье бабье — дитя в руках тешить, ради того и мученья все, что судьба щедро сыпала, стерпеть можно.

Ольга.

Получив известие, что Малфред от бремени разрешилась благополучно, княжича нового свету явив, собирается Ольга в Будятычи ехать, где опальная мать дитя нянчит.

Деревня, куда княгиня со свитой прибывает, хлебом солью встречает, да в дом небольшой, но крепкий на окраине провожает. Перешептываясь, да переглядываясь, гадают люди, зачем княгиня к ним явилась, да в избу, где недавно баба дитя народила, отправилась. То что не простая женщина на выселках живет, крестьяне давно смекнули, правда сколько не гадали, так прознать и не смогли, отчего женщина эта, так на боярыню похожая, в их глушь явилась. Но местные кумушки, с рабынями женщины беременной пообщавшись, "правду" прознали. Рассказала кашеварка из дома странного, что женщина беременная, княжескому дому дружна, но ребеночек во чреве слабо держится, вот повитуха и с советовала, в местности болотистой пожить. Вроде как дух лесной от ребеночка смерть отвести может. Крестьяне, что лесовика паче Велеса почитают, историю ту на веру приняли, а за месяцы долгие и вообще интерес к бабе странной подрастеряли. Ныне же приезд княгини, волну новую всколыхнул, и, дела свои позабыв, крестьяне вновь по углам судачат, избу на отшибе обсуждая.

Ольга, убедившись, что внук ее здоров да крепок, за Малушкой посылает. Девушка, от родов измученная, но все одно красоты своей не растерявшая, в простом домотканом платье пред очи княгини является.

— Мир тебе, княгиня-мать. — Послушно женщина склоняется, в душе надежды теша, что заберет ее Ольга из глуши этой, в Киев вернуться позволяя.

— И тебе мира, Малфред. Приехала я, на внука своего, княжича русского поглядеть. Хорош, на сына моего похож больно, за то благодарность тебе отдельная. Потешила сердце мое старое, напоминанием о том, как сама я матерью стала. Дитя Святослав Владимиром нарек, что б миром владел он.

— Спасибо, матушка. — Малфред покорно в пояс Ольге кланяется, от похвалы млея, коли слова добрые мать Святослава говорит, значит простила милостницу свою беспутную.

— То не все. Ребенок со мной в Киев отправится, чтоб Святослав пред всем народом признать его мог, и имя свое дать. Ты же тут остаешься, покуда не решу, что делать с тобой дальше. — И видя, как девушка, с лица спав, плакать начинает, чуть мягче княгиня добавляет: — За ребенком брат твой — Добрыня приглядывать будет, сын твой воспитанником дяде своему станет.

— Прошу, не губите. — Малуша на коленях к ногам Ольги бросается. — Не отбирайте дитя мое. Мал еще княжич, пусть подле матери побудет, покуда срок обучения воинского не наступил!

— Полно тебе, глупая! Как защитишь здесь княжича, коль прознают, кто ты? Аль думаешь врагов у Святослава нет, что через сына ему мстить возжелают? — Ольга злиться начинает. Не хочет она дитя с матерью разлучать, да только нельзя княжича в глуши этой оставить. Неспокойно ныне. Народ на два лагеря поделился, одни во Христа веруют, другие в богов, что предками завещаны. И каждый долгом своим считает, веру истинную, по мнению его, до соседа донести. Оттого половина земель русских Ольгу на колу за предательство веры видеть желает, вторая Святослава в петле за твердолобость и не желанье в Бога истинного уверовать. Кипит Русь, бурной рекой волнений плотину спокойствия ломая, а где первая течь будет неясно. Нельзя ребенка в Будятине бросать. И мать его взять нельзя. Не только от своего гнева Ольга Малушку сослала, но и гнева дочки боярской, что волей судьбы женой Святославу стала, боясь. Предслава тиха, а отец у ней лютый, мало ль чем бабе брюхатой навредить мог, дочь свою да внука защищая. Оттого и выслала Ольга Малфред, даже Святославу не сказав, где любимую его упрятала. Ныне же, коль воротит ее в Киев, жена князя, тем оскорбиться, да козни строить будет. А на кого злоба ее изольется, на Малушку аль на Владимира не ясно. То что страшны бабы, измену учуявшие, Ольга по себе помнит. Не простит супруга законная близость любовницы с придатком. Лишь то, что Святослав дитя Малфред признал, Предславу зубами скрипеть в злобе заставило, а что будет коли с ребенком с высылки еще и мать его вернется, то вообще никому не ведомо.

— С собой меня возьми! Полы мыть стану, горшки чистить! Только не забирай сына, молю! — Рыдает женщина, слезами солеными доски половые заливая.

— Молчи! Забыла, пред кем стоишь? Кого просишь? Горшки мыть! Должно ли матери княжича поломойкой работать? И так всю жизнь тобой мальчика попрекать станут, а ты еще горше судьбы ему хочешь! Позором покрыть, что бы каждый на Руси и за пределами ее, говорил, что сын Святослава робич? — За злостью Ольга жалость скрыть пытается. Не знает женщина, как успокоить ту, кто и матерью не побыв, дитя лишается, но и поделать ничего не может. Видит Ольга, как меняются глаза Малфред, как зажигается в них огонь безумия, как смеяться начинает женщина, смехом тем, что лишь юродивые разражаются.

— Знаешь ли ты Ольга, как дерево гнилое выглядит? Да откуда тебе знать, дальше терема княжеского не ступавшей. А я поведаю. — Ровен голос Малушки, будто и не было истерики миг назад, лишь в глазах огонь скаженный, что о рассудке не здоровом говорит. — Стоит оно, с виду крепкое, кора тверда, да корни по земле на три локтя тянуться. А листьев нет. Словно навек зима красоту зелени отобрала. Рубишь такое дерево, думаешь, дровами запасешься, я его внутри уж давно черви сожрали. И гнилью воняет так, что желудок в спазме корчит. Так и ты, Ольга, что то дерево, с виду крепка да могуча, а душой выгнила без остатка. Та, что дитя свое имея, да зная, как сильна любовь материнская, отобрать у другой ребенка может, вместо сердца навоза кусок носит! — И вновь, смехом заливается, между всхлипами проклятья выкрикивая.

— Ой, ли о ребенке лишь заботишься? Или надежды имела княгиней при сыне стать? Так знай, что коли и суждено Владимиру место Святослава когда-нибудь занять, то все одно, подле него не ты, а супруга сына моего будет. Ты же, как была рабыней, так ей на век и останешься. — Встает Ольга, не желая больше слушать девку безумную, слугам собираться приказывая, из избы выходит. Где за тенью сарая спрятавшись, камни в забор кидает, злость свою да жалость неуместную сбрасывая.

— Тяжело правду слушать, Олюшка? — Морена на забор вскакивает, камней летящих не боясь. — Ведь крепка девка была, и кровью сильная, такую руду не жаль в династию влить, не ослабит, но усилит род княжеский.

— Коль взяла б с собой дуру эту, беда б не миновала. Да и о какой руде ты речь ведешь? Рабыня она безмозглая, не бывать ей княгиней!

— Откуда знать о том, что не сделано? Малушка бы опорой Святославу стала. Такая женщина грудью закроет, а князя под удар не поставит. И коварства плести не станет, будет женой послушной да матерью доброй. А что кровей простых, так ты тоже не из знати будешь. — С забора ведьма спрыгивает, подле Ольги становясь, да камень поувесистей отыскивая, что б к забаве княгини присоединится. — А Предслава давно Святослава волновать перестала, рано али поздно все одно в опалу попадет, он ее и вышлет. Кровь у сына твоего горяча без меры, он дела вперед думы делает. Жену свою слушать не станет, а к Малушке бы прислушивался. Не от того, что ума в ней палата, а от того, что по сердцу ему девка. Вот и ты, через милостницу свою, ключик к Святославу подобрала бы. Знаешь, как в народе говорят, сколько б соловей не пел, а кукушка ночная все одно перекукует.

— Тем паче, не место кукушке этой в Киеве, что бы сын мой мне, а не ей послушен оставался!

— Так ты о себе печешься? Так чего заботой о близких тогда прикрываешься? Честней надо быть, княгиня, ежели не перед другими, то хоть перед собой. — Смеется Морена, словами правдивыми княгиню обвиняя.

— Скаженная она. В глаза глянуть только, сразу ясно, не в уме баба. — Ольга от слов Морены отмахивается, слушать не желая. — Оттого не место ей подле Святослава, мало ли как юродивая на сына и внука повлиять сможет.

— До встречи с тобой нормальной была. Заметила ли ты, Олюшка, кто подле тебя не окажется, коль не издохнет, так умом тронется. — Как всегда, сказав должное, исчезает ведьма, ответа не дождавшись. Лишь смех звонкий, да дыру в заборе после себя оставляя.

Сплюнув наземь, как княгине не пристало бы, идет Ольга в дорогу снаряжаться. В светелке Малушка сидит, сына к груди прижимая, рычит кошкой дикой, дитя никому не отдавая. И уговорами и угрозами челядь чадо выманить силится, но женщина, в ребенка вцепившись, кричит зверем раненым.