Цветы Сливы в Золотой Вазе или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
– Слушаюсь! – отвечал Дайань и, полакомившись сладостями, умчался верхом домой, но не о том пойдет речь.
А пока расскажем о Цзиньлянь. Проводив утром Симэня, она проспала до самого обеда, а проснувшись, долго нежилась в постели. Ей не хотелось даже делать прическу. Когда Юэнян позвала ее обедать, она во избежание толков сослалась на дурное самочувствие и осталась у себя. Когда она появилась наконец в покоях Юэнян, обед давно кончился, и хозяйка, пользуясь отсутствием Симэня, решила попросить наставницу Сюэ возвестить слово Будды и послушать акафисты из «Алмазной сутры».
В светлой комнате стоял алтарь и курились благовония. Одна против другой сидели мать Сюэ и мать Ван. Рядом с ними сбоку стояли послушницы Мяоцюй и Мяофэн. Они должны были возглашать имя Будды. Вокруг разместились невестка У Старшая, золовка Ян, У Юэнян. Ли Цзяоэр, Мэн Юйлоу, Пань Цзиньлянь, Ли Пинъэр, Сунь Сюээ и Ли Гуйцзе. Все были в сборе.
Начала монахиня Сюэ:
Молния, блеск угасают мгновенно; камень, огонь уничтожить нельзя. Опавшие цветы на дерево обратно не вернутся. Утекшая вода назад не возвратится к роднику. Были палаты расписные и резные хоромы, но жизнь оборвалась, и вечной пустоты на всем легла печать. Высокие были посты и почетные ранги, но разжаловали однажды, и показалось все прежнее сном. Золото с нефритом – источник бедствий, румяна с шелками – напрасная трата усилий. Семейным радостям век не продолжаться; на том свете придется тысячи тяжких мук перетерпеть. Час смертный на ложе застанет, к желтым истокам уйдешь, и только анналы тленные славу пустую возвестят. Прах в землю зароют сырую, передерутся дети из-за полей и садов. Владей кладовыми шелков и парчи, после кончины клочка не возьмешь. Едва расцвел как весной цветок, серебрит седина уж виски. Только отгремели заздравные тосты, за ними плакальщики потянулись в дом. О, как все это тяжело, как тяжко! Дыхание по ветру разнесет, зароют в землю прах. Нет конца превращеньям. Все живое меняет и внешность, и вид беспрестанно.
Вручим себя будде [13]до конца!
Всеобъмлющее учение Великой пустоты соприкасается с прошлым и проявляется в будущем. Учение Будды – Три сокровища монахам! [14].
Глубокая истина и сокровенная!
К тебе – в миллионы веков [15]трудный путь!
Увидев, услышав, держусь неизменно я,
И жажду постичь твою высшую суть.
Монахиня Ван продолжала:
Хотим услышать речь о том, как во время оно будда Шакьямуни – патриарх всех будд и нашей религии творец [16], покинул мир [17].
Монахиня Сюэ начала петь на мотив «Пяти жертвоприношений»:
Сын Брахмы [18]– Шакьямуни будда Покинул горы и потоки – Земли родной приют, Взошел на снежный пик [19]. Безлюдно, Гнездятся соколы, сороки, Что плоть его склюют. Драконов девять станут виться И золотить слюною щедро… [20] Стал буддой человек! [21] Тогда Большая колесница, [22] Божественное просвещенье [23] Прославились навек!Монахиня Ван продолжала:
О будде Шакьямуни услышали речь.
Хотим услышать о тех днях, когда бодхисаттва Гуаньинь совершенствовалась в вере и как после этого произошло Украшение [24]; прошла через тысячи перерождений и затем обрела Небесный путь [25].
Монахиня Сюэ вновь запела:
То Чжуан Яня третья дочь [26]– Принцесса прелести, добра [27], Что из дворца бежала прочь, Ей дом – Душистая гора [28]. Там в созерцании [29]спасенья Искала, жертвы возносила, И в пятьдесят три превращенья [30] Достигла будды [31]. Мудрость, сила Святой Гуаньшиинь [32]у ней, От бед спасающей людей.Монахиня Ван продолжала:
Бодхисаттвы Гуаньинь услышали учение.
В былые дни явился Шестой патриарх – учитель чань [33]. Он передал светильник будды, своим ученьем изменил веру Западных краев и вернулся на Восток. Не основал он письменного учения [34]. Каким был его тяжкий подвиг? Хотим слышать слово о нем.
Монахиня Сюэ опять запела:
Наставник в дхарме [35], патриарх Шестой, Ты девять лет лицом к стене постой, Тебя опутает тростник густой, Врастет в колени – боль не вырвет стон, Столь крепко сосредоточенье! [36] Хоть мучил тигр, хлестал хвостом дракон [37], Но лишь усовершенствовавшись, он Восстал, сломавши стебли башмаком, И в путь, священной миссией влеком, Отправился нести ученье [38]. И лишь тогда был в будде воплощен [39], И к милосердью высших приобщен. Обет великий Вайрочаны [40] В молитвах славим неустанно!Монахиня Ван продолжала:
Шестой патриарх, передавший учения светоч, услышали слово о нем.
Смею спросить о былых днях, когда жил отшельник Пан [41], что бросил дом и в нищенской ладье отчалил в море, и тем достиг прямого воздаяния [42].
Монахиня Сюэ запела:
Жил Пан Юнь – мирянин в вере [43], Распознавший мудрость сущую [44], Сделал вклад он в жизнь грядущую: Горемыкам в полной мере Помогал своим добром, Жить ушел в сарай [45], постился… И достигнув просветления, Поднялся на плот учения, С женами, детьми простился И навек оставил дом. Что случилось с ним потом? Высшей он достиг ступени [46]– Он теперь хранитель-гений Монастырского закона. Разве путь его исконно Не прекрасен и ученье Не достойно восхищенья? [47]Юэнян вся обратилась в слух, когда в залу вбежал запыхавшийся Пинъань.
– Его сиятельство цензор Сун прислал двух гонцов и слугу с подарками, – выпалил он.
Юэнян переполошилась.
– Батюшка пирует у господина Ся, – говорила она. – Кто же примет подарки?
Пока они суетились, вошел Дайань с узлом под мышкой.
– Не волнуйтесь! – успокаивал он хозяйку. – Я возьму визитную карточку и сейчас же отвезу батюшке. А зятюшка пусть угостит пока слугу.
Дайань оставил узел, взял визитную карточку и вихрем помчался прямо к надзирателю Ся.
– Его сиятельство цензор Сун прислал подарки, – докладывал он Симэню.
Симэнь взял визитную карточку. На ней значилось: «Свиная туша, два кувшина златого вина, четыре пачки писчей бумаги и собрание сочинений. От Сун Цяоняня с нижайшим поклоном».
– Ступай домой, – распорядился хозяин. – Скажи Шутуну, чтобы выписал на визитной карточке мое звание и чин, все как полагается. Слуге дайте три ляна серебром и два платка, а принесшим подарки по пять цяней каждому.
Дайань поскакал домой. Где он только не искал Шутуна, того и след простыл. Слуга бегал взад-вперед. Чэнь Цзинцзи тоже не показывался. Дайань велел приказчику Фу угощать слугу, а сам бросился в дальние покои за серебром и платками. Пришлось ему самому запечатывать на прилавке подношения. Приказчик Фу надписал все три конверта.
– Не знаешь, куда девался Шутун? – спросил Дайань привратника.
– Пока зять Чэнь был дома, и он тут ходил, – отвечал Пинъань.– А как зять за деньгами отправился, так и он исчез куда-то.
– А, дело ясное! – махнул рукой Дайань. – Наверняка за девками увивается.
Во время этой горячки верхом на осле подъехали Чэнь Цзинцзи и Шутун. Дайань обрушился на последнего с бранью:
– Человек ждет, деревенщина ты проклятый! Давай, пиши скорей визитную карточку! Только и норовит из дома улизнуть! Раз батюшки нет, значит, тебе можно по девкам бегать, да? Кто тебя с зятем посылал?! Самовольно убежал! Погоди, я про тебя батюшке все скажу!
– Ну и говори! – отозвался Шутун. – Я тебя не боюсь! А не скажешь, стало быть, сам меня испугался. Так и знай!
– Ишь ты, сукин сын! – заругался Дайань. – Еще зудит, щенок!
Дайань бросился на Шутуна, и завязалась свалка. Дайань плюнул Шутуну прямо в лицо и отошел.
– Мне за батюшкой пора, а вернусь, я с тобой, потаскуха, разделаюсь! – сказал он и вскочил на коня.
Юэнян между тем угостила монахинь чаем и продолжала слушать их буддийские песнопения и жития. Цзиньлянь не сиделось на месте. Она потянула было за рукав Юйлоу, но та сидела как ни в чем не бывало. Потом обернулась к Пинъэр, но та тоже опасалась замечания хозяйки.