Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
Шрифт:
Так ей удалось уговорить мужа.
Столичный воевода Чжоу вручил своим приближенным слугам Чжан Шэну и Ли Аню два платка и два цяня серебра и послал их к старой Ван. Цзиньлянь, как они убедились, действительно красавица. Сваха встретила их сообщением, что по требованию хозяйки она уступит Цзиньлянь только за сто лянов. Чжан Шэн и Ли Ань долго торговались со старухой, предлагали восемьдесят лянов, но она ни в какую не соглашалась. Слуги по возвращении доложили хозяину. Тот согласился прибавить пять лянов и отправил слуг с серебром, но старуха, ссылаясь на Юэнян, продолжала упорно стоять на своем.
– Только сто лянов и ни гроша меньше, – твердила Ван. – Ну а мне за сватовство, будет добрая воля, дадите, а нет – не надо. Авось Небо не оставит меня с пустыми руками.
Пришлось Чжан Шэну и Ли Аню снова возвращаться ни с чем домой и доложить хозяину.
На переговоры ушло два дня.
Вечером заплаканная Чуньмэй опять стала просить мужа:
– Уж прибавил бы серебра. Возьми ее, будет мне подруга. Тогда можно и умереть спокойно.
Увидал воевода слезы Чуньмэй и послал вместе с Чжан Шэном и Ли Анем своего старшего управляющего Чжоу Чжуна. Из войлочного мешка они извлекли девяносто лянов и разложили перед старухой, но та заупрямилась пуще прежнего.
– Будь я согласна за девяносто отдать, ее давно бы здесь не было, – говорила Ван. – Судебный надзиратель господин Чжан забрал бы.
Чжоу Чжун был вне себя и велел слугам завернуть серебро.
– Трехлапую жабу не сыщешь, а тут обыкновенная баба, подумаешь, невидаль какая! – говорил он. – Старая потаскуха не ведает, с кем дело имеет. Что ты нам на Чжана-то киваешь? Наш хозяин и связываться-то с тобой не стал бы, если б не молодая жена. Она многократно упрашивала хозяина взять эту женщину в наложницы. И то сказать, с какой это стати выбрасывать такие деньги, на кой она нужна?!
– Нас заставила порог обивать, потаскуха проклятая! – поддержал его Ли Ань. – Больно много на себя берешь! – Он взял за руку Чжоу Чжуна и продолжал. – Пойдемте! Доложим батюшке. Пусть прикажет в острог ее отвести. Пальцы разок зажмут – узнает.
Старая Ван все еще надеялась поживиться за счет Чэнь Цзинцзи, поэтому молча сносила ругань и угрозы.
Слуги с управляющим ушли.
– И за девяносто не уступает, – доложили они хозяину.
– Ладно! – согласился воевода. – Завтра сто лянов дадите и доставите в паланкине.
– Батюшка! – обратился к хозяину Чжоу Чжун. – Старухе и ста мало. Она сверх того пять лянов за сватовство требует. Лучше обождать денек-другой. А будет упираться, в управу взять да пальцы в тиски. Поглядим, что она тогда скажет!
Да, дорогой читатель! Не подай такую мысль Чжоу Чжун, у Пань Цзиньлянь, как и у всех на свете, было бы не только место рождения, но и место погребения. А тут лихая судьба настигла ее, и:
Все, что копилось постепенно,Тут обнаружилось мгновенно.Тому свидетельством стихи:Нам не дано судьбу предугадать.Кто скажет, счастья или горя ждать?Добро и зло дождутся воздаянья,Сокрыты только сроки ожиданья.А теперь обратимся к другой части рассказа.
Расскажем о том, кого зовут У Сун. После того как Симэнь Цин сослал У Суна в Мэнчжоу, ему там неожиданно посчастливилось. Сын начальника лагеря, Ши Энь, прослышав о могучем У Суне, стал оказывать ему всяческое содействие. Дело в том, что Ши Энь держал в Роще Веселья кабачок, который у него решил силой отобрать некто Цзян по прозвищу Дух Хранитель Врат. [1630] В схватке с насильником Ши Энь получил увечья и рассчитывал на богатыря У Суна. У Сун избил Цзяна, но у того была сестра Юйлань, оказавшаяся замужем за военным комендантом Чжаном. Комендант ложно обвинил У Суна в грабеже, богатыря избили и перевели в крепость Спокойствия и Мира. По дороге туда в местечке под названием Затон Плывущих Облаков У Сун прикончил обоих охранников и обрел свободу. Тогда он убил коменданта Чжана и Цзяна Духа Хранителя Врат вместе со всей его семьей, а сам укрылся у Ши Эня. Ши Энь вручил У Суну для передачи сундук с сотней лянов серебра и направил в крепость Спокойствия и Мира с письмом начальнику крепости Лю Гао, в котором просил относиться к его подателю как можно снисходительнее.
1630
В Китае с древних пор весьма почитались духи – стражи ворот, в качестве которых были обожествлены два полководца VII в. Предание рассказывает, что танскому императору Тай-цзуну как-то нездоровилось и послышалось, что за дверьми спальни кто-то швыряет кирпичи, громыхает черепицей, что воют призраки и бесы… Государь испугался и рассказал об этом сановникам. Полководец Цинь Шубао выступил вперед и доложил: «Ваш подданный всю жизнь рубил врагов так легко, словно разрезал ножом тыквы. Убитых мною врагов – как муравьев в куче. Неужели я испугаюсь как призраков и бесов? Разрешите мне и полководцу Ху Цзиндэ в полном вооружении стоять у ваших дверей в карауле.» Тай-цзун согласился. Следующая ночь и в самом деле прошла спокойно. Император обрадовался, приказал живописцам нарисовать обоих полководцев и на каждую створку двери повесить по портрету. С тех пор и вошло в обычай вешать на дверях и воротах лубочные раскрашенные изображения грозных духов ворот и дверей – мэнь-шэней.
Однако по дороге в крепость У Сун узнал, что император объявил наследника престола и по сему случаю после жертвоприношений Небу даровал всеобщую амнистию. [1631] У Сун повернул домой. В уездной управе Цинхэ он подал бумагу и снова стал начальником местной охраны. Сосед Яо Второй отдал ему сильно повзрослевшую девятнадцатилетнюю Инъэр, и зажили они вместе. Прослышал У Сун, что Симэнь Цина уже нет в живых, а невестку его сватает старая Ван, у которой та пока и проживает, и прежний гнев закипел у него в сердце.
1631
Действие гл. LXXXVII приходится на конец 1118 г., канун провозглашения нового девиза правления Всеобщей Гармонии (Сюань-хэ, 1119–1125 гг.). Объявление же наследника престола, по данным романа (см. гл. LXX), произошло на третий год Сюань-хэ, в 1121 г. Насколько эта датировка справедлива, установить не удалось, но, интересно, что для последующих глав будет вообще характерна странная передвижка датировок на три года.
Да,
Он мщенья алкал, разорвав свои путы.Напавши на след, не терял не минуты.На другой же день У Сун приоделся и направился прямо к старухе. Стоявшая у дверной занавески Цзиньлянь, едва приметив его, опрометью бросилась к себе в комнату. У Сун отдернул занавеску и вошел в дом.
– Мамаша Ван дома? – спросил он.
Старуха просеивала на мельнице муку.
– Кто это там меня, старую, зовет? – поспешно выходя, бормотала она, а увидев У Суна, поклонилась.
– С благополучным возвращением домой, брат У Второй! Давно ли пожаловал? – спросила она.
– Высочайшее помилование получил, только вчера вернулся, – отвечал У Сун. – Задал я вам, мамаша, с домом хлопот. Ладно, в другой раз отблагодарю.
– А ты, брат, здорово возмужал, – продолжала Ван и захихикала. – И усами, и бородой оброс, а ростом-то вымахал! Хорош! И вежливости в чужих краях обучился.
Она предложила гостю присаживаться и подала свежезаваренного чаю.
– У меня к вам, мамаша, дело есть, – заговорил У Сун.
– Говори, брат, что у тебя такое.
– Симэнь Цин, мне говорили, умер, а невестку мою к тебе отправили, у тебя проживает. Может, она не думает замуж выходить, тогда другое дело. А если собирается, я бы взял ее. У меня племянница выросла. Посмотреть за ней надо да жениха подыскать. Одна семья – один кошелек. Спорее жить бы стало. Чем мы хуже людей!
Старуха замялась.
– Невестка твоя, верно, пока у меня, – наконец, проговорила она, когда он пообещал щедро ее отблагодарить.
– Обожди, я с ней поговорю, узнаю, что она думает.
Цзиньлянь за занавеской услыхала о намерении У Суна, и в ней вновь заговорила прежняя страсть. Тем более за это время У Сун еще больше возмужал, пополнел и стал куда разговорчивее, чем раньше. «Может, назначено мне вернуться в прежний дом, может, судьба нас свела», – подумала она и, не дожидаясь пока позовет старуха, вышла к У Суну и отвесила поклон.
– Раз вы, деверек, пожелали взять меня в дом для присмотра за Инъэр, я с удовольствием пойду, – сказала она. – Выдадим Инъэр замуж и заживем одной семьей.