Чтение онлайн

Нина пожала плечами как можно независимее, отчётливо сознавая, что он прав.

– Я советую вам оставаться, – повторил Наганов, не сводя с неё взгляда. – Вы, конечно, можете на Живодёрку вернуться… Но это, поверьте, ничего не изменит. Я сам здесь жить не буду всё равно, сразу после вашего отъезда комнату домком передаст кому-нибудь. К вам на глаза я тоже больше никогда не явлюсь.

– Но почему же?..

– Потому что я вам неприятен. И сильно порчу вам репутацию в глазах цыган.

– Да с чего вы взяли?

– С ваших собственных слов. У меня, на мою беду, очень хорошая память. – Наганов шагнул к Нине, и она невольно качнулась ему навстречу. Но он не попытался взять её за руку, приблизить к себе. Глядя ей в глаза, спокойно сказал:

– До свидания, Антонина Яковлевна. Если у вас будет во мне нужда, дайте знать. Желаю здравствовать.

С тихим стуком закрылась дверь, метнулась по полу тень от приподнятой сквозняком занавески. Нина бессильно прислонилась спиной к подоконнику, закрыла глаза, чувствуя наряду с облегчением странную, ноющую боль под сердцем. Она не знала, сколько прошло времени, когда в дверь осторожно постучали и на пороге появилась Ида Карловна.

– Ниночка, можно к вам на минутку? Я хотела лишь сказать, что ваши девочки у меня, я их накормила, и они заснули. Я с удовольствием оставлю их до утра…

– Нет-нет, сейчас я их заберу! Благодарю вас, Ида Карловна, спасибо! – очнулась Нина. Выходя из комнаты, она спиной чувствовала внимательный взгляд соседки, но Штюрмер так и не задала ей ни одного вопроса и, после того как Нина перенесла спящих дочерей в свою комнату, только вполголоса пожелала ей спокойной ночи. Нина прикрыла девочек своей шалью, погасила лампу, мельком отметив, как мало осталось керосина, аккуратно повесила на стену гитару, допила холодный чай из кружки. И до самого утра неподвижно простояла у окна, глядя в темноту и слушая, как шуршит дождь в маленьком садике и капли сползают по мокрым листьям.

Наганов сдержал своё слово: больше в квартире на Солянке его не видели. Но одного-единственного его посещения хватило, чтобы за Ниной прочно закрепилось прозвище Чекистовка. Произносилось это, впрочем, без презрения, а больше с опаской. Задирать Чекистовку на общей кухне теперь не решалась даже Фенька Охлопкина, и самое большее, что она себе ещё позволяла, был пущенный Нине в спину шёпот: «Расселась тут в комнате без закону, а он на ей всё едино не женится!» Но стоило Нине обернуться – Фенька радужно улыбалась ей щербатым ртом, из которого торчал измятый окурок, и торопилась к своему примусу.

– Ну, с богом, что ли, пхрала? [33] Идём?

– Сиди, говорят тебе… Вот луна уйдёт – тогда…

Двухэтажный дом за высоким забором стоял молчаливый, тёмный. Лунный свет белел на запертых ставнях. Вокруг, на пустой улице, тоже было тихо, замерли чёрные ветви яблонь, перевешивающиеся через заборы, не лаяла ни одна собака. Но Беркуло ждал. Ждал, прислонившись спиной к забору и слыша рядом дыхание сына. Его самого почему-то клонило ко сну, и именно это тревожило больше всего. Привычная будоражащая дрожь и ясность в голове, которые появлялись прежде перед каждым лихим делом, не приходили, хоть убей. Вместо этого наваливалась совершенно ненужная дрёма, и несколько раз Беркуло уже встряхивал головой. Да что ж это за напасть, дэвла… Не хватало ещё начать смотреть сны под чужим забором!

Снов своих Беркуло не любил. Видел он их редко, а если уж снилось что-то, то непременно гадость: серые, влажные от сырости тюремные стены, высокие, гудящие стволы таёжных деревьев, между которых он плутал, не зная, как выбраться. Или самое страшное, заливающее душу тёмной жутью, а спину – ледяным потом: тот пролом в кирпичной тюремной стене, взвод солдат – и винтовки уже поднимаются, и ты рвёшься прочь и не можешь сдвинуться с места, потому что локти стянуты за спиной… Тьфу, спаси и пронеси, господи! Беркуло казалось, что паскудней этого и присниться ничего не может, но оказалось, что бывает и хуже. Уже месяц его ночь за ночью выматывал один и тот же сон – Симка. Симка в своей рваной юбке и вытертой на локтях кофте, с распущенными косами, хохочущая так безудержно, что волосы падали ей на лицо, и она откидывала их назад и всё хохотала и хохотала, забрасывая голову и блестя зубами, смеялась так, как он и наяву не видел ни разу. И во сне, и просыпаясь, Беркуло отчётливо понимал с давящей горло горечью: смеётся она над ним.

Что он почувствовал, когда на рассвете очнулся в стоящем у полустанка вагоне и не увидел рядом Симки, врагу не пожелать… Девочки не было. Не было, хоть убей, только платок её скомканным лоскутом валялся у стены теплушки, а со всех сторон на Беркуло смотрели сочувственные рожи гаджен. Красноармейцы рассказали, что девчонка пропала ночью, и вместе с ней исчез тот самый молодой русский цыган, который приходил познакомиться.

«И на кой Смолякову твоя баба-то сдалась?.. – крутили головами солдаты. – Они ж и посмотреть друг на дружку не успели! Она ж спала как убитая, когда он приходил! Жаль, цыган, право слово, жаль… А ты не мучайся, пропади она пропадом, шалава этакая! Бабы – они все до единой подлюки! Ишо найдёшь, много этого добра-то повсюду!»

Он соглашался, кивал, отмахивался от сочувствия этих чужих людей. Даже смеялся, уверяя, что в его собственном таборе таких Симок пруд пруди, а без неё будет только легче добираться. Даже вслед за гаджами отпускал какие-то грязные шутки. Но, выскочив из вагона, спустившись с насыпи прямо в зелёную, пёструю от цветов степь и прошагав по дороге несколько шагов, Беркуло вдруг почувствовал, как темнеет в глазах. Едва успел отойти в траву, в густые заросли цветущего ковыля, как повалился ничком, лицом в ещё мягкие, незатвердевшие стебли, судорожно скомкал их, порезав ладони острыми листьями и не почувствовав боли. Горло переклинило так, что было дух не перевести – Беркуло даже всерьёз испугался, что не сможет больше дышать. И вдыхал понемногу, короткими глотками, превозмогая стиснувшие горло спазмы, втягивая острый, свежий, сладковатый запах цветущей степи, который в конце концов и помог. Да ещё подошедшая с востока туча.

Налетевший короткий и сильный ливень в минуту вымочил Беркуло до нитки, но он и с места не сдвинулся: так до вечера и просидел в ковыле, обхватив руками колени, глядя на волнующиеся от ветра золотистые метёлки вокруг и не чувствуя даже голода – только саднящую боль в раненой руке, которая, казалось, прошла давным-давно. Тупо кололо, словно иглой, под сердцем, в висках безостановочно, как колёса умчавшегося прочь эшелона, стучало: почему? Почему? Почему?..

А то непонятно почему, думал Беркуло, шагая ночью, под полной луной по пустой дороге вслед за собственной тенью. Бог его знает, кем Симке приходился этот глазастый парень… Может, были знакомы ещё давно, может, он ей жених, может, слово она ему давала. А может статься и другое. Вдруг она на этого Сеньку глянула и подумала, что вот этот цыган ей и нужен. А не чужой, пришлый кишинёвец с мордой в шрамах, который старше её на десяток с лишним лет, и весь этот десяток прошёл у него по тюрьмам.

Но когда же, черти их раздери, успели они сговориться?! Ведь девочка же спала, спала мёртвым сном! Беркуло был уверен, что Симка не притворялась, она действительно смертельно устала и упала как подкошенная, едва оказавшись в безопасности. И когда он разговаривал с Сенькой, она тоже спала, Беркуло мог бы поклясться в этом! Когда же они успели?.. Да какая теперь, к чёрту, разница, сумрачно обрывал он себя. Ушла – и ушла. Может, так и лучше. Вовремя опомнилась девочка, умна оказалась… Бог с ней. Ему теперь бы только до своих добраться – а там само собой всё забудется. Но, шагая сквозь прохладную, прозрачную, всю серебряную от луны ночь, Беркуло точно знал: не забудется… До смертного часа будет помниться вечернее небо в прорехе шатра, дрожащая маленькая рука на его волосах, тёплые слёзы, падающие ему на лоб. Ничего лучше у него в жизни не было за все его двадцать восемь лет. Не забыть теперь, хоть сдохни.

Беркуло почти не помнил, как скоротал остаток пути, как добрался до города. Просто шёл и шёл, поглядывая на солнце и догрызая сухари, щедро насованные ему по карманам красноармейцами. Изредка останавливался в какой-нибудь станице у колодца или спускался к петляющему в этих местах Дону, чтобы попить. Иногда спал где-нибудь в овраге целый день, а ночью под луной продолжал путь. Вокруг почему-то было на удивление спокойно, его ни разу не остановили ни солдаты, ни бандиты. Оказавшись в многолюдном и шумном городе, он первым делом отправился на базар в расчёте разыскать каких-нибудь цыган и разузнать о своей семье и в первом же ряду наткнулся на Кежу.