Чтение онлайн

– Тебе бы не в цыганки, а в артистки идти! – качала головой Мери. – Я вот так нипочём не сумею!

– Гожусь, значит, к вам? – ликовала Ксенька. Её рыжие, вьющиеся крутыми спиралями волосы, освобождённые из тугой косы, победно вились по плечам и спине, глаза зеленели ещё пуще, ещё погибельней, и Мери видела: эта девочка-казачка освоится в кочевом таборе ещё быстрее, чем она сама. Её братья, оборвавшиеся и грязные, целыми днями носились с таборными мальчишками, крутились возле лошадей и, казалось, тоже думать не думали ни о каком приюте.

– Вот, Петрович, а опосля будешь ей так давать: тёртый хрен, лук, чеснок и капуста перекислая. Всё это свёклой закидаешь. Только гляди: лук с чесноком воняют шибко, так ты их мелко-мелко… И дёгтем берёзовым сбрызни, чтоб дух перебить. Кажин день нехай жуёт. Черви, мелочь эта, какая осталась, за месяц вылезут. А больших я у ней всех повытащил. – Семён вытер чёрные от дёгтя руки рогожей и пошёл из конюшни. Но лежащая на соломенной подстилке саврасая лошадь – страшно исхудалая, со свалявшейся гривой и проплешинами на холке и возле репки хвоста – жалобно, коротко заржала ему вслед. Цыган вернулся, сел рядом с кобылой и ещё несколько минут что-то тихо втолковывал ей на ухо, поглаживая по впалому боку. Савраска задумчиво, совсем по-человечески – только что не кивая в ответ – слушала его. От дверей за ними внимательно и недоверчиво наблюдал хозяин – плешивый дядька с загорелой морщинистой физиономией и в сдвинутой на затылок будёновке.

– Слушай, цыган, а ну как не будет она всё это жувать?! – встревоженно спросил он, когда Семён оторвался наконец от саврасой и вышел на двор, жмурясь на яркий свет. – Ты ж верно говоришь, дух от чесноку шибкий…

– У меня ведь ела.

– Хех! У тебя она и папоротниковый корень выпила – не задумалась! – ревниво напомнил Петрович. – А этакую пакость и человек не враз выпьет, хоть и для спасенья… И кто ж угадать мог, что это у ней черви! Ведь задыхалась, кашлем уходилась вся, бедная, а я её ж и не трудил почти! Думал уж, всё, конец скотинке, весной на бабе пахать придётся! Вот кабы ты при мне этого гада у ней из-под хвоста не вытянул, я б нипочём не поверил! И ведь подпустила ж она тебя, бессовестная! Не лошадь, а… шалава цыганская!

– Чего зря такую красавицу ругаешь? – усмехнулся Семён, оглядываясь на тёмное нутро конюшни. – Пожди, она у тебя через пару недель очухается, отъестся, ты её вычешешь – и хоть на парад можно будет выезжать!

– И как вы, цыгане, только с ими договариваетесь?..

– А что тут… Кони – не люди, с ними завсегда договориться можно, – задумчиво сказал Семён, посматривая на спускающееся за крыши окраины солнце. – Ну, коль беспокоишься, завтра ещё раз зайду, сам ей чесноку со свёклой дам…

– Уж сделай милость, цыган! – засуетился Петрович. – А я тебе, как уговорено было… и не дензнаками какими, а по совести! Вот, сам взгляни!

Семён взглянул и чуть не присвистнул. Тяжёлый женский перстень старинной работы, с потемневшим золотым кружевом вокруг тёмно-красного, тускло лучащегося изнутри камня, лежал на коричневой, потрескавшейся ладони дядьки. «Ох ты… Меришке бы это надеть! Обрадовалась бы!»

– Липовый, поди? – лениво спросил он.

– Какое!!! – взвился дядька. – И что ты за цыган, коли в стоящих вещах не смыслишь?! На, возьми, поглянь, на зуб спробуй! Мне его с год назад сын привёз… Он тады у Махна был… Настоящее колечко, не думай!

– Ладно, давай. А до кобылы твоей завтра ещё зайду. Тут у вас место хорошее, мы ещё с денёк, может, постоим, – пообещал Семён и, небрежно опустив в карман перстень, пошёл со двора. Настроение было преотличным.

Он уже пересекал пустеющие к вечеру базарные ряды, когда прямо ему в грудь с налёту ударилась тётка с вытаращенными глазами и в сбитом платке.

– Чего ты, гражданка? – удивился Семён. – Спёрла, что ли, чего? Куда несёшься?

– Тьфу на тебя! – отдуваясь, обиделась та. – По себе, цыганская морда, людёв не меряй! А несусь правильно! Там, на площади, беспризорники режутся, так все поразбежались от греха подальше! Того гляди солдаты явются их разгонять!

– Это где? – забеспокоился Семён, прикидывая, что как раз по той самой площади обычно болтаются таборные цыганки и с ними Меришка и как бы ещё не влезла, дурная, в драку… – Бежи дальше, тётка, не до тебя…

Он машинально поправил кнут за поясом и прибавил шагу.

Драка, похоже, в самом деле была нешуточная: над базарной площадью гремели вопли, визг и многоступенчатая, виртуозная брань. Четверо оборванных, зверски ощетинившихся парней окружили кого-то пятого. Голоса его совсем не было слышно, но он, видимо, всё же что-то говорил, потому что парни отвечали ему издевательскими матерными пассажами. Время от времени кто-то из них предпринимал решительный наскок, но тут же, ругаясь, отскакивал обратно. Семён, заинтересовавшись, прибавил было шагу, но сзади его вдруг схватили за плечо.

– Морэ, Сенька, куда тебя?.. – послышался испуганный голос, и, обернувшись, Семён увидел своего двоюродного брата Ваську. Рядом стояли ещё трое молодых цыган с такими же озабоченными рожами. – Тебя недоставало там! Гаджэ дерутся – нам какое дело? Они уж за ножи похватались, совсем вовсе ведь озверелые! И чего им до того солдата снадобилось?!

– Солдата бьют? – подивился Семён. – Да что ж с него взять?..

Он не закончил, потому что «солдат» в это время вдруг неуловимым движением опрокинул наземь одного из беспризорных, тот, захрипев, завалился на бок, и на пыльные камни потекла кровь.

– Вот так, сучонок!.. – послышался хриплый, сорванный голос, от которого Семён вздрогнул. – Кто следующий – подваляй! Ну, яв адарик, джюкло!!! [77]

– Ром? – растерянно спросил за плечом Семёна Васька, но тот уже не слышал. Он летел, выпрастывая из-за пояса кнут и на ходу обматывая ремнём руку, в самую гущу драки. Молодые цыгане, переглянувшись, бросились следом.

Побоище закончилось быстро: цыганские парни в минуту раскидали не ожидавших нападения беспризорных, и те, моментально оценив численный перевес противника, смылись в переулки. На залитых кровью камнях осталось шило с выщербленной деревянной рукояткой и длинный матросский нож. Избитый беспризорными цыган навзничь лежал у ступеней лавки, и Семён, наклонившись к нему, негромко сказал:

– Вставай, Мардо. Надо ходу делать, сейчас народная милиция явится.

Митька медленно, ругаясь сквозь зубы, начал подниматься, но тело не слушалось его, лохматая голова бессильно падала в пыль. В конце концов парни цыгане попросту подхватили его и дунули в переулок – и вовремя, потому что поблизости уже слышался тяжёлый топот сапог.

– Хоть как-то сам идти можешь? – едва переводя дух, спросил Семён, когда они, промчавшись через последнюю тихую улочку, оказались за заставой, на покрытом засохшей травой взгорке, откуда уже виднелись дымки табора. – Сейчас до шатров дойдём, цыганки посмотрят тебя… да что ты?! Подбили тебя, что ли, гаджэ? Где?

Мардо, сидящий на траве с опущенной головой, не ответил. Вместо него негромко подал голос Васька:

– Сенька, не может он сам. Ты посмотри!

Семён непонимающе поднял взгляд на брата, проследил глазами за его жестом – и по спине пробежали мурашки. Там, на площади, в пылу драки он не заметил того, что на одной ноге Мардо нет сапога, что защитная, грязная штанина галифе слишком высоко подвязана, что…

– Б-бог ты мой!.. – вырвалось у него. – Как же ты так?.. Мардо, где ж это?..