Чтение онлайн

Танцовщица любила его; когда Иран воевал с Россией за Арарат, она поехала за своим офицером на фронт и служила ему там усерднее любой жены.

Однажды ночью лагерь захватили русские. Офицер был тяжело ранен в схватке. Один русский врач, цыган, взялся его выдернуть за усы с того света. Сделал сложнейшую операцию. Танцовщица, которую русские сочли женой офицера, выхаживала возлюбленного днями и ночами. Офицер выжил.

Из благодарности перс подарил доктору свою любовницу.

Её крестили и венчали с цыганом в тот же день в походной часовне, и она больше ни разу в жизни не танцевала.

***

Кажется, я схожу с ума.

Я не вполне понимаю, как дожила до следующей пятницы — до возвращения Ловаша (ещё один плюс от прочитывания приказов — теперь я знаю, когда император куда-то собирается, потому что его обязательно должны сопровождать мои гвардейцы в том или ином количестве). Ладислав сделал мне повторную выволочку в понедельник. Как ни странно, не из-за «дурака» и не из-за Балога.

— Что это за чушь? Зачем нам четырнадцатилетняя девчонка?

— Низачем. Кордебалет.

— Это, позвольте, уже не кордебалет. Это, любезная Лилиана, детский сад. Как вам пришла в голову подобная мысль?

— Я сверялась с законами и уставом. Подросток может быть зачислен во все виды сухопутных войск в звании курсанта с четырнадцати лет, в виду особых обстоятельств и по специальному разрешению старшего офицера. Я — старший офицер, а среди особых обстоятельств значится в том числе утрата обоих родителей.

— Лилиана, вы что, ищете законные способы мне досадить?

— Отнюдь. Я могу поклясться, что не предвидела вашей реакции. Она какая-то очень острая, на мой взгляд, — я поневоле раздражаюсь, потому что мои нервы убиты уже прошедшей неделей и особенно выходными в компании сиротки Рац.

— Подпишите аннулирование разрешения и приказов о зачислении девочки в гвардию.

— С чего это?

— С того, что ей нечего там делать. У нас служат «волки». Малышне во дворце не место.

— Курсантам Пиште Лакатошу и Ангелике Шаркёзи по шестнадцать лет, ещё трём рядовым по семнадцать. Катарина повыше и посильнее половины из них.

— Сильнее двух с половиной человек! Великолепно! Курсанты Лакатош и Шаркёзи, а также трое рядовых являются полноценными «волками», поскольку уже проходили через смерть. Катарина — ребёнок. Ещё не хватало, чтобы она совершила попытку суицида прямо во дворце.

— Будет куда лучше, если она совершит попытку суицида днём у меня дома, без присмотра хотя бы одного «волка»? Лучше сразу признайтесь, что вы намерены избавиться от единственного ребёнка Люции Шерифович, ещё и замешав в этом меня.

— Я не убиваю детей!

— Ну да, просто позволяете им умереть, поместив в опасные условия. Думать, что при этом вы остаётесь приличным человеком — немного слишком самонадеянно.

— Лилиана, вы переходите границы. Я ваш начальник.

— Но, слава богу, не хозяин. Вы можете на меня давить, но не вертеть мной и моей семьёй, словно вещицей.

— Это что, бабий бунт? Отлично. Я не хозяин, это правда. Но мы можем просто дождаться вашего хозяина, и посмотрим, что он скажет на ваши выкрутасы.

Мне перехватывает горло, и единственное, что я могу из себя выдавить, это придушенный писк:

— Что? Что?

— Я, может быть, и не ваш хозяин, но зато я знаю, что он приезжает уже в эту пятницу. Вот и посмотрим, как вы запоёте, когда с вами поговорят действительно по-хозяйски. Надеюсь, Ловашу не придётся слишком утруждать себя бичом. Жалко портить такую хорошенькую шкурку.

— ЧТО?!

Сожри меня многорогий, если я понимаю, как у меня в руках оказалось пресс-папье... и как я умудрилась не попасть им в холёное лицо вампира, стоявшего в каких-то восьми или десяти шагах от меня. Гордый и статный першерон чистого серебра врезается в зеркальную дверь шкафа; стекло прыскает, кажется, во все стороны.

— Амальгама! — взвизгивает Тот, отшатываясь и в ужасе глядя на левую руку: тыльная сторона ладони порезана осколками зеркала. На левой щеке у него тоже царапины, хотя и помельче.

— Простите, — выдавливаю я. — Э... могу я как-то помочь?

— Раны от серебра не заживают! Я истеку кровью из-за пореза на руке только потому, что вам вздумалось показать мне характер! — упырь поднимает правой рукой левое запястье и возмущённо трясёт им в воздухе. — Какого чёрта! Что мне теперь делать? Ходить везде с человеком, чтобы постоянно восполнять запас крови?!

— Я могу вырезать повреждённые участки кожи и плоти перочинным ножом, тогда срастётся, как обычная рана.

Ладислав смотрит на меня с изумлением. Не могу поверить, но среди вампиров, кажется, не в ходу такой простой и очевидный способ лечения.

— Действуйте! Скорее!.. Вы с ума сошли, режьте тоньше, вы меня изуродуете!

— Ничего, ткани можно будет растянуть упражнениями.

— Вы представляете себе, насколько это... Господи, не обдели меня милосердием своим — аккуратнее же!.. вы представляете себе, насколько это больно?!

— Я думала, вампиры не чувствительны к боли.

— Не могу поверить, что вы такая невежда. Мы просто хорошо умеем терпеть. Эй!

— На лице тоже царапины. Если вы хотите, можно, конечно, ходить, интересно сочась кровью.

— Пресвятая Богородица, смилуйся! — аккуратнее, я не хочу ходить, как Квазимодо — с одним глазом. Эти ткани, знаете ли, не восстанавливаются!

— Главное, не дёрните непроизвольно головой. Мне и так трудно ровно стоять на цыпочках.

— Святые апостолы! За что мне это наказание!

— Да успокойтесь, я закончила. Держите на память. Можете хранить, как раввин, в баночке с солью.

Тот вылетает из моего кабинета, так и зажав в руке обрезки кожи. Я мизинцем нажимаю селектор:

— Господин Балог, принесите мне чем-нибудь вытереться. Не хочется идти по коридору с окровавленными руками и зря вызывать панику.

В ожидании секретаря я непроизвольно потираю лицо. Наверное, подавая мне мокрое полотенце, венгр задаётся вопросом, не попыталась ли я съесть начальника имперской службы безопасности.