Чтение онлайн

— Наром? [44]

— Ром! — ответил Кнут. — В городе живу.

— Давно?

— Да. В ансамбле играю.

— Отстал я от табора, догоняю. Захотелось побыть одному, — хитро улыбнулся пхуро.

— Можно и в толпе быть одному.

— Ишь мудрец, — сказал старик. — Не жалеешь?

— Чего жалеть-то? — ответил Кнут. — На то и жизнь, все узнать надо.

Старик усмехнулся:

— Присядь, чяво. — Он извлек папиросу из мятой пачки и закурил. — На палатках стоял?

— Недолго, — ответил Кнут. — За музыкой в город ушел.

— Разве в городе музыка? В лесу надо песни слушать. Хотя музыка разная бывает. Наверное, правды ищешь? Можно искать всю жизнь, у каждого своя правда. Твоя, моя — поди знай! — Старик затянулся, выпустил колечки дыма и заявил: — Жизнь — мелочь, и все в ней мелочь!

— Старик, — сказал Кнут, — тебя свои предавали? Цыгане?..

— Свои? Бывают и среди своих чужаки. С ними, морэ, не связывайся, обязательно налетишь. Захочешь исправить, а это хуже всего.

— Понимаю тебя, старик. Тогда скажи мне еще: для чего живем? Может, лучше умереть, чем жить страдая? Старый закон велит мстить за предательство, а мне самому легче в землю лечь.

— Много неотомщенных дел. У нас в таборе двое с малолетства дружили так, что водой не разлить, у нас это сильно, не то что у гадже. А выросли — зависть их разделила.

— Зависть… — повторил Кнут.

— А что мы — не люди? И зависть, и подлость, и хитрость, и дурь — все у нас есть. Мы как все.

Дома Кнут только взял гитару позаниматься, как гости явились. Двое, навеселе.

— Здоров, морэ, не ждал?

— Где ему! С утра до ночи не расстается со своей гитарой!

— Ромалэ, — вскричал Кнут, — заходите!

Все вдруг завертелось, стол, словно в сказке, заполнила снедь, зазвенели стаканы.

Заботы все отступили.

— Что давно дома не был, брат? Позабыл нас?

— Да что вы, ромалэ! Много работы. Музыку я пишу.

— Как это — пишешь?

— Ну, сочиняю.

— Играй!..

— Бросьте, чявалэ. Не готово еще. В работе.

— Играй, дорогой, мы просим. Или дай мне, у меня все готово.

Цыган перехватил у Кнута гитару, поцеловал, прижал к сердцу. Взяв первый аккорд, воскликнул:

— Хассиям, мрэдадорэ!.. [45] — Подожди, морэ, — придержал его Кнут. — И я с тобой. — Он взял другую гитару. — Спою для вас.

Время, брат, меня убило, время, что я жил без милой, Время, что я жил без друга, время, ночь да бела вьюга. Я один во тьме скитался, я совсем один остался, Все хотел себя понять, боль свою хотел унять. Никогда не ведал страха, не боялся тьмы и праха, Но остался я один, что-то душу бередит. И она болит, и ноет, я не знаю, что со мною: Сам себе я — господин, но — остался я один! И к чему теперь мне воля, если я душою болен? Как мне вырваться из круга, если милой нет и друга? Брошу все, вернусь обратно, разыщу родного брата, Он увел мою любовь, между нами встанет кровь. Вьюга скроет все, что было: раз ушла, то не любила! Брат ни в чем не виноват, брат, прости, я плачу, брат! Брат, ведь сам я виноват, брат, прости, я плачу, брат! Брат, прости, душа зовет, я иду… она — умрет!..

Кнут, пораженный тем, что слова родились сами собой, умолк…

— Что за баллада? Старая?

— Только что родилась, вот сейчас, — сказал Кнут, едва веря себе.

Цыгане принялись обнимать его, он, смеясь, отстранялся, а внутри все пело, и музыка продолжала звучать, и будто луч света высветил впереди дорогу, по которой надо идти.

И вдоль нее цвели травы.

Вечером появилась Анжела, молчаливая, как никогда. Они пили чай. Гости ушли гулять дальше. Кнут обнял Анжелу:

— Поговорим? Считаешь меня ненормальным? А для меня весь мир — музыка.

— Раджо тоже музыка?

— Раджо? С ним крис разберется. И все уйдет в прошлое.

— Скоро и я стану прошлым, — сказала Анжела.

— Что было даже секунду назад, то ушло, и забудь. Оно было.

Ну и денек! Опять на пороге знакомый цыган — глаза плутоватые, и бутылка в руках.

— Пьем чай? — вскричал он. — А где закуска? Мой чай покрепче! Стол собирай! Чего тут делаешь, в табор пора!

— Решу проблемы, поеду в табор, — легко сказал Кнут.

— Помощь нужна? — спросил цыган, став серьезнее.

— Спасибо. Завтра крис, старики рассудят, что надо.

— У вас, в городе? Крис?

— Ты думал?

Гитара сама легла в руки.

Душа моя, с дорогой нам не сладить, Во все концы раскинулись пути. Осталось лишь рукой крыло погладить И посмотреть, как птица улетит. Душа моя, не врешь мне? В самом деле? Когда в полях осенних звездопад, Деревья за мгновения стареют, В преддверьи увядания стоят. Душа моя! К тебе я обращаюсь Под звон дождей и ветра перепляс, И ты мне вновь надежду обещаешь, Как обещала радость много раз…

— Братец ты мой, — сказал цыган, — забыл ты свое обещание.

— Какое?

— Значит, забыл… Историю нашу, цыганскую ты мне хотел рассказать: мол, в следующий раз.

— Все помню, что обещал. Но не сейчас же… Я ведь хмельной, морэ, не до историй мне. Извини, дорогой, отложим.

— Он тебе наговорит, — сказала Анжела, входя, — а ты приукрасишь, ну и пойдет гулять басня по свету.

Цыган вскочил, поклонился и выбил дробь каблуками…

Поговори-ка ты со мной…

Он взял гитару с тахты:

Ты не радуйся, а плачь, я — дьявол бешеный, Ты не радуйся, а плачь — случайно встретились, Но ведь знаешь: я — чужой в судьбе твоей, Почему ты это раньше не заметила? Небеса горят, пожаром окаймленные, На руках лежишь, но снова в небо тянешься, И глаза твои, безумные, влюбленные, Говорят, что ты со мною не останешься…

Анжела пропела в ответ:

Что слова твои — одна досада, Как звезду, их на лету не схватишь. Я сама пришла к тебе, а ты спасаешься. Полюбил, а за любовь не платишь!

Цыган ответил немедля:

Говори, ромны, свою боль! Говори, милая, повтори. Было радостно нам с тобой? Говори, ромны, говори!

Анжела улыбнулась:

Нет у радости горьких дней, Времени мало ей до зари. Будет издали все видней…

Цыган перебил:

Говори, ромны, говори.

Анжела — громче:

Будет все! А пока Тает снег на моих руках, И качаются облака. Свои истины расплескав…