Чтение онлайн

После того как сильно избитая цыганка целует побившую ее руку и кнут, который с восторгом кладет у ног жениха, Альтруин ее опять спрашивает:

— Как звалась эта гнусная женщина, да будет навеки проклято имя ее и она сама?

— Калиостой она называлась, и никто больше не назовется подлым именем тем…

— Расскажи, что ты знаешь о ней?

— Калиоста была, — начинает невеста, продолжая рыдать и держаться за спину, — любимой женой Альтруина, которой он верил безмерно и которую обожал больше жизни своей. Но, прельстившись драгоценными камнями персидского царя, соседа недальнего, она вздумала тайно обменять на них царство супруга своего Альтруина, которому замыслила отрубить голову во сне. Однако на первый раз убийство это преступной жене не удалось, и вот почему: когда она уже занесла свою секиру над головой спящего царя и супруга, собираясь убить его, спавшая рядом с ним собачка по имени Фесна так сильно впилась ей в ногу зубами, что она вскрикнула, как бешеная, и этим сама разбудила своего мужа. Тем не менее она успела оружие свое скрыть под ночными покровами и каким-то обманом вывернуться из грозившей ей опасности, требуя смерти укусившей ее будто бы без причины собачки. Безгранично любивший Калиосту царь поверил ей и исполнил ее гнусное требование той же ночью…

На другую ночь все было ею совершено, и таким-то образом персидский царь уже беспрепятственно завладел царством цыганским, откуда все подданные убитого разбрелись в разные стороны, рассыпавшись по горам, по долам, селеньям и городам инородным, где скитаются без постоянного пристанища и поныне…

Едва невеста заканчивает последнюю фразу, как старейший быстро спускается с трона, велев подняться на ноги жениху и невесте, вместе с которыми начинает громко проклинать и бранить на чем свет стоит Калиосту и соседа ее, персидского царя, имени которого, впрочем, при этом ни разу не произносят. Затем он велит жениху и невесте рвануть головы в разные стороны. И тогда тонкий шнурок разрывается и остается на шее одного из молодых.

Если он висит на более нежной шее молодой женщины, то иногда оставляет едва заметный кровавый след на коже: последний признак считается верным предзнаменованием измены жены и кровавой за это расплаты от мужа, который в задаток должен тут же хлестнуть ее плетью еще несколько раз не шутя. После этого старейший закалывает у подножия трона принесенных молодыми людьми черного петуха и белую курицу: невеста обязана высосать кровь из разрезанной шеи петуха, а жених, со своей стороны, проделывает с курицей то же самое, пока не перестанет литься кровь. Тогда старейший уже в последний раз громко обращается к повенчанным с такими словами:

— Теперь, когда, напившись крови друг друга, вы этим как бы смешали вместе оба своих существа, тела ваши и жизни уже не имеют ничего в себе, единственно одному из вас принадлежащего. Нет, дети мои, оба вы ныне, по воле многострадального Альтруина, пролившего за святость брачного союза безвинную кровь свою, уже составляете вместе одно целое, нераздельное, не допускающее в себе ничего личного… Идите же, взявшись за руки, в один общий шатер, и да будет вечно над вами и детьми вашими благословение великомученика Альтруина, короля и царя бесследно исчезнувшего царства цыганского…

Вот какие обычаи с древних времен у цыган водились, теперь-то все это почти позабыто, кое-где в глухих местах еще осталось, там, где не осели таборы цыганские и где волю и власть вожака почитают.

Я, старая цыганка, вообще многого до сих пор понять не могу, хотя ко мне многие идут о жизни спрашивать. Много мой народ страдал в прошлом. Зачем нужно было мужику встречать вилами или пугать палками ребенка, умоляющего о куске хлеба? Зачем нужно было, да, зачем нужно было властям по приказу прогонять несчастных, усталых людей, которые зачастую больше не знали, куда идти, да и идти не могли? Зачем нужно было иногда ставить возле лесов табличку с надписью: «Обороняйтесь от цыган».

Зачем нужно было, да, зачем нужно было с людьми, а ведь мы — люди, обходиться так? Может быть, это страх делает людей такими? Да, почему плохое и хорошее соединено в одно и зачем всех надо принимать за воров и бандитов? Почему в каждом надо видеть дурное и подозревать злоумышленника? У них свой Бог — Христос. Его тоже гнали, когда он шел по земле. «Потому что… — говорили они, — да для того… — говорили они, — что мы вас не знаем!»

Нет!.. Это потому, что милосердие забыто, когда в тени самой колокольни народ живет, не видя креста!

Откуда мы? По-разному говорят легенды об этом. В стороне от трех племен: людей белых, черных и желтых и двух цветных: коричневых и красных, есть шестое племя — цыган. Это люди Бога, свидетели Бога. Мы произошли от Адама, Авель — наш отец, мы видели ложь двух других, Каина и Сета, мы были спасены Богом от потопа, мы достигли высоких гор, чьи вершины упирались в небо. Мы взяли с собой кости своих отцов. Мы знали пророчества. Наши легенды от царицы ночи и принца тьмы, они каждый день размышляют над первым откровением Бога к людям. Что говорить об этом, поговорим о Розе…

Любила Роза Лешего, сильно любила, да себя переделать не могла. Ей бы монашкой родиться, а не цыганкой, страсти в ней истинной не было. На заработки выйдет — денег не несет, гадже ей, видите ли, жалко. Потому и видеть вокруг себя перестала. Как может цыганка мужа отдать, отпустить? Она мужа то Марии, то Ристе отдавала, то в город он от нее сбегал, а она все твердит: «Он меня любит, мы с ним как две ветки одного дерева».

Ветки-то ветки, да просто Лешему деваться некуда было: везде он чужой, все его презирали и боялись, а в городе делать ему нечего, вот сейчас выгнали его, но пропадет он в городе, тоска его съест, недолго ему жить осталось, чувствую. Я это знаю. Да что мое знание? Сам человек, если и знает свою судьбу — а Леший знает, — ничего с ней, судьбой своей, поделать не может. Леший — цыган таборный, закоренный, только табор — его смерть, а он вместо сородичей своих деньги полюбил, будто деньги ему спасение дадут. Смешно мне: от судьбы не спасешься…

Это Леший лучше всех, может быть, знает, ан нет, в глубине души пытается себя обмануть, судьбу, как Ристу, за хвост схватить. Судьба человека не поддается ему, и потому ему еще страшнее жить на земле. Вот, думает он, узнаю судьбу и переделаю ее, а судьба над ним смеется, поманит, порадует год-другой, а потом таких тумаков надает, такие синяки поставит, что и жить не хочется. А жить надо. Надо потому, что, пока солнце светит, трава растет, цветы распускаются, должен быть человек на земле. Если всего этого не будет — и человек не нужен. Только гадже этого не понимают, а мы, цыгане, знаем это. Вот Роза, не виню я ее, но и не одобряю, не по-цыгански она поступила. Жизнь от начала до конца знать нельзя. Только главные ее моменты видишь в гадании, остальное — жизнь, да все ли мы жить умеем?

Леший, когда хотел на Розе жениться и в табор войти, пришел ко мне. О главном гадании говорить пришел.

— Послушай, пхури, я хочу пройти через это, — сказал Леший, а мне показалось, что он даже удивился своей решительности.

— Не боишься? — спросила я его.

— Разве это причиняет боль? — спросил Леший.

— Ты не привык к нашему табору, а в своем таборе не узнал этого обряда. То, что нам понятно, в тебе может отразиться другим, но как хочешь, драге, как хочешь…

— Я хочу узнать о себе, — сказал мне Леший.

И вот день, и последовавшая за ним ночь стали для него самым резким воспоминанием из того, что он так старательно берег в своей памяти. Сам мне об этом он и говорил. Казалось ему впоследствии, что все это только сон и что такие сны могут стать роковыми промежутками в самых его неожиданных поступках, всплесками наиболее ярких событий. Но все его существо тянулось к этим воспоминаниям, и он, как больной, требовал от своего сознания этой памяти…

— Я ничего не боюсь, пхури, я хочу знать.