Чтение онлайн

Более целесообразным? Для кого? Для него? Может быть. Поразительная близорукость и полное отсутствие патриотизма. Он им дороже, чем я.

– Не забывайте, он – русский, а я – англичанин!

– Я помню, господин министр, но, по мнению спецслужбы, реальная угроза вашей жизни существенно уменьшилась.

Откуда, черт побери, такая уверенность?

– Электронная слежка, господин министр. Им удалось подслушать один телефонный разговор, – сообщил сэр Хамфри и умолк, видимо, не желая вдаваться в подробности.

Нет уж, пусть выкладывает все. В конце концов, это мое право! Он кивнул и, как всегда, понес околесицу. Бог свидетель, понять это было выше моих сил.

«Я прекрасно помню, что тогда говорил сэр Хамфри, поскольку мне было поручено вести стенограмму.

Он объяснил, что ввиду сомнительного характера прегрешений Хэкера, а также незначительного, чтобы не сказать – периферийного, влияния его на принятие магистральных политических решений террористические круги решили несколько сместить акценты, в результате чего вопрос о ликвидации Хэкера был снят с повестки дня».

С трудом сдерживая раздражение, я попросил его повторить то же самое на нормальном английском. Он ничуть не обиделся и с готовностью расшифровал, что, по имеющимся данным, руководство армии освобождения потеряло интерес к моей персоне, поскольку у них на примете «птицы поважнее».

Мой постоянный заместитель старался выражаться как можно деликатнее – я это оценил, – но все равно мне стало немного обидно. Не потому, конечно, что меня не хотят убивать, – нет! – тем самым они невольно задели мое самолюбие.

Я спросил Хамфри, что он думает по поводу такого поворота событий.

– Я не разделяю их точку зрения, – ответил он.

– То есть вы хотите сказать, что меня-таки следовало убить?

– Что вы, что вы…

– Значит, по-вашему, я «невелика птица»?

– Да… то есть нет. Птица велика, но убивать вас все равно не следует, – вывернулся он.

Ладно, главное – я вне опасности. Все, что ни делается, к лучшему. Лучше живой осел, чем мертвый лев. Но, с другой стороны, если даже чокнутые террористы не считают, что я играю в правительстве достаточно важную роль, значит, надо срочно выправлять положение. Иными словами, не жалея времени и сил, повышать свой авторитет.

– Господин министр, в приемной ждет Фаулер, – напомнил Бернард. – Вы собираетесь продолжать разговор?

Разумеется! С превеликим удовольствием.

Уолтер был приглашен в кабинет, и я немедленно приступил к делу, попросив Бернарда привезти тележку с петицией.

– Петицию? – удивился мой личный секретарь. – Но вы же сами…

– Вот именно, – поспешно перебил я. – И, пожалуйста, побыстрее.

На лице его было написано явное непонимание, и я тактично напомнил ему о политическом чутье. Наконец, до него дошло.

– Ах, да, конечно, господин министр. Вы имеете в виду петицию, о которой вы столь лестно отозвались нынче утром?

Молодец! Наука идет ему впрок.

Затем я предложил Уолтеру присесть и объявил, что намерен всецело поддержать петицию.

– Два миллиона подписей – это не шутка, – сказал я. – Их за пазуху не спрячешь. Что же касается списка приговоренных… По моему глубочайшему убеждению, министрами можно пожертвовать, свободой – никогда! Вы согласны со мной, Хамфри?

– Да, господин министр, – широко улыбаясь, ответил мой постоянный заместитель.

Сегодняшнее совещание с руководителями различных подразделений министерства оставило у меня неприятное впечатление.

На все мои вопросы, принимаются ли какие-нибудь меры по экономии средств при эксплуатации служебных помещений, закупке конторского оборудования, управлении лесопарками и заповедниками, а также при расчете бюджета на образование, они, как всегда, уклончиво или лицемерно-извиняющимся тоном отвечали что-то вроде: «Нет, господин министр», «Боюсь, что нет, господин министр», «Не представляется возможным, господин министр», «Мы делали все, что могли, господин министр, но увы…» – и так далее, и тому подобное.

Размышляя вслух, я заметил, что теперь, по крайней мере, университеты будут обходиться нам дешевле, поскольку иностранные студенты должны будут полностью оплачивать свое обучение у нас.

– Если только вы не согласитесь пойти на уступки, – перебил меня чей-то голос.

Из них никто не идет на уступки, подумал я, с какой стати это делать мне?

– Поскольку на данный момент иных реальных мер экономии, судя по всему, не существует, – подчеркнул я, – нам ничего не остается, как довести до логического завершения хотя бы эту.

Сразу же после совещания Бернард напомнил мне, что секретарь по наградным делам интересуется, утвердил ли я список лиц, рекомендованных МАДом к награждению.

Странно. Бернард напоминает мне об этом вот уже восьмой раз. Не без сарказма спросил его, неужели у нашего министерства нет более важных дел.

Очевидно, не заметив в моих словах насмешки, Бернард ответил, что для тех, кто внесен в наградной список, важнее сейчас нет ничего на свете.

– Они обрывают мне телефон! – с пафосом заявил он. – Некоторые от волнения уже ночами не спят.

От волнения? Почему? Разве все это не простая формальность?

– Ведь министры никогда не налагают вето на награды, не так ли, Бернард?

– Практически никогда. Но теоретически это не исключено, потому их так и беспокоит задержка.

Я вдруг вспомнил: ведь Бернард сказал, что они знали о своем выдвижении. Откуда? Список идет под грифом «Строго секретно». Он загадочно улыбнулся и покачал головой.

– Ах, господин министр!…

Я устыдился собственной наивности. И все же в голове не укладывалось, как можно тратить столько нервной энергии на какие-то там награды! Если бы они хоть часть ее употребили на сокращение расходов!…

– Как вы думаете, Бернард, нельзя ли заставить наших руководителей добиваться экономии с той же страстью, с какой они добиваются ордена Британской империи, ордена Бани и тому подобной мишуры?

В глазах моего личного секретаря мелькнул лукавый огонек, какого я у него прежде не замечал.

– Э-э… в общем, у меня имеются кое-какие соображения, но…

– Какие же?

– Нет-нет, пожалуй, лучше не…

– Что значит «лучше не»?

– Пустяки, господин министр.

«Лучше не…», «пустяки» – меня это заинтриговало. Что у него на уме?