Чтение онлайн

– Бернард Шоу умер где-то в 1950-х, – ненавязчиво напомнил ему худощавый молодой человек, все это время настолько внимательно изучавший гравюры, висевшие на стенах, что говоря это, даже не соизволил взглянуть на премьер-министра.

– Да-да, простите, – почему-то извинился Хэкер.

Крупная актриса с красивой улыбкой, низким грудным голосом – неизбежным результатом каждодневного возлияния дешевого виски в течение последних тридцати лет – и формами, слишком пышными даже для ее вполне консервативного одеяния, спросила, часто ли господин премьер-министр ходит в театр.

Хэкер сначала прохмыкал что-то невнятное, потом все-таки произнес:

– Да, само собой разумеется, Конечно же, очень хотелось бы, но… сами понимаете, в моем положении…

– Господин премьер-министр, а вам не кажется, что это следовало бы делать почаще? – снова возник пожилой трагик. – Сами же говорили: это одно из величайших достояний Британии!

Объяснение Хэкера было, на первый взгляд, не очень-то вразумительным.

– Да-да, вы правы, но зато это делает наш министр по делам искусств. Хотя бы по долгу службы…

– Интересно, почему? – поинтересовался набриолиненный трагик.

– Потому что премьер-министр не может делать все сам. Ему, хочешь не хочешь, приходится перепоручать часть своей работы другим. Кому нечего делать…

Актриса со слишком крупными для ее платья формами заметно обиделась.

– Вы считаете, ходить в театр это работа?

– Да… то есть нет… – нерешительно сказал Хэкер. – Но, поймите, премьер-министру нельзя, ну никак нельзя посягать на сферу деятельности другого министра.

– Значит, он не может заболеть, прежде чем должным образом не согласует это с министром здравоохранения? – язвительно поинтересовался скептик.

– Значит, не может, – согласился Хэкер и только потом, поняв, что сказал совсем не то, что хотел, с досадой добавил: – А может, и может.

Худенький молодой человек, стоявший на левом краю группы, повернулся и спросил, ходил ли ПМ в театр, когда был в оппозиции. Хэкер начал было объяснять, что даже тогда это было за пределами „сферы его непосредственных обязанностей“, но моложавый не дал ему договорить.

– Значит, ваши убедительные слова про веру в театр можно понимать как веру в бога? Вы на самом деле верите в то, что он существует?

Хэкер категорически отверг и это. Хотя лично мне показалось, куда мудрее было бы признать истину, а не сопротивляться очевидному.

Следующий вопрос последовал от молоденькой актриски, у которой на лице было разлито куда больше презрения, чем косметики:

– Господин премьер-министр, на какую пьесу вы ходили в последний раз?

– Ходил? – переспросил ПМ с таким видом, как если бы все дни просиживал дома, почитывая театральные пьески. – В последний раз? – снова повторил он, но на этот раз вполне сознательно, чтобы выиграть время. – Э-э-э… Скорее всего, на „Гамлета“.

– Чьего?

– Шекспировского, – уверенно ответил премьер-министр.

– Нет-нет, я имел в виду, чьего Гамлета? – назойливо переспросил худенький молодой человек, стоявший на левом краю группы. – Кто его тогда играл? Генри Ирвинг?

– Вот-вот, кажется, именно так его тогда и звали.

Театральная братия начала удивленно переглядываться – им было совершенно непонятно, как это премьер-министр Британии не только не знает, но даже не догадывается о том, что происходит в их храмах культуры и искусства!

Краешком глаза заметив, как сэр Хамфри освободил себя от Саймона Монка, я тоже освободился от Хэкера и актеров, чтобы наконец-то поговорить с секретарем Кабинета с глазу на глаз.

Первым делом я, как можно деликатнее, обратил его внимание на то, что наш ПМ чувствует себя, вроде бы, не совсем в своей тарелке.

– А ему и не требуется, – коротко ответил сэр Хамфри. – Коктейльные приемы на Даунинг-10 всего лишь одна из не самых приятных обязанностей.

– Но ему задают вопросы!

– И что в этом странного?

– Да то, что они не были заранее согласованы, и значит, премьер-министра должным образом не проинструктировали!

Секретарь Кабинета пожал плечами.

– Это же в любом случае вне рамок официального протокола. Значит, не имеет особого значения.

Я объяснил, что в таком случае большинство присутствующих могут принять ПМ за человека с мышлением обывателя.

– Боже упаси! – тихо воскликнул Хамфри. И чуть заметно усмехнулся.

– Может, имеет смысл попытаться его выручить? – предложил я. Сэр Хамфри молча кивнул головой.

По пути к уголку, где актерская братия мучила Хэкера своими бестактными вопросами, нам пришлось пройти мимо Энни, жены премьер-министра, которая, с уже почти пустым бокалом в руке, весело беседовала с низеньким, щеголевато одетым музыкантом. Его совсем недавно пригласили на должность главного дирижера одного из пяти лондонских симфонических оркестров.

– А знаете, проблема верности верхнего тона меня тоже интересует, – говорила она. – Моего мужа, например, можно смело считать мужем высокой верности.

– Это же прекрасно, – уверенно ответил ей дирижер, который славился совсем обратным.

– В своем роде, конечно, в своем… – она заговорщицки понизила голос.

– Высокой верности, но… низкого тона.

Дирижер, явно находивший ее весьма привлекательной, даже растерялся.

– Вы имеете в виду что-то вроде „Бэнг энд Олафсен“? [70]

Миссис Хэкер понимающе кивнула.

– Точно не знаю, но как Олафсен в любом случае».

С актерской братией у меня все происходило как нельзя лучше. Честно говоря, по части театра я не очень-то разбирался, но, уверен, они этого даже не заметили – слишком уж заняты собственной персоной!

Всех, конечно же, прежде всего интересовала сумма гранта, на выяснение размеров которой, собственно, и были направлены все их вопросы. Но поскольку лоббированием личных и, тем более, корпоративных интересов меня удивить трудно, если вообще возможно, я просто напомнил им о многочисленных и не менее жизненно важных претензиях на государственный кошелек.