Чтение онлайн

С контрфорса Бородкина - спуск на Большое Памирское фирновое плато, восьмикилометровое снежное поле, окруженное вершинами. По плато мела поземка, но было солнечно и довольно тепло. Так тепло, как в тот день, не было потом ни разу. На бивуак остановились на высоте примерно 6100. Почему "примерно", ты догадываешься: по причине отсутствия альтиметров.

За 1,5 часа вырыли снежную пещеру. Сменяли друг друга через 3-5 минут - на такой высоте пилой и лопатой долго не поработаешь.

А. П.– Разве не проще поставить палатки, чтобы поберечь силы для восхождения?

С. Б.– Как сказать. Конечно, палатку поставить быстрее. Но наша игра стоила свеч. Снежная пещера по сравнению с палаткой, это... Это, как гостиница Хилтон по сравнению с постоялым двором. В снежном доме тепло, надежно. Палатку подстилаем на дно, на нее кладем кариматы (водонепроницаемые подстилки из пенополиэтилена). Утром, когда разжигаешь примус, за шиворот не льется вода, как это всегда бывает в палатке, которая в мороз покрывается изнутри инеем. Ну и потом, в пещере просторно, можно хорошо отдохнуть. А самое главное - в ней не так страшны непогода, лавины.

Группа Бэла встала на ночевку 100 метрами выше нас. Третьего февраля выходим пораньше, быстро догоняем соседей и топчем ступени уже вместе. У всех очень мерзнут ноги, но в работе постепенно отходят. Леша Москальцов отказывается идти в связке. Когда предлагаем ему сменить Туркевича и топтать ступени, Леша хочет отдать кому-нибудь канистру с бензином. "Входит в берега" только, когда я, разозлившись, предлагаю забрать заодно с канистрой и его рюкзак. "Горняшка", бывает, проявляется и так, хотя ни раньше, ни потом в эгоизме Москальцова никак нельзя было заподозрить. На горе, когда силы на пределе, подобные "шутки" воспринимаются очень болезненно.

Ближе к вечеру стали рыть пещеру в снежном надуве. Бэл и здесь поспешил оторваться от нас. В этом он весь: хоть на 100 метров, но выше конкурентов. Невзирая ни на какие обстоятельства, самочувствие товарищей...

На вечерней связи Бэл передает, что его группа установила лагерь на 6800. Значит, мы - на 6700? Совсем в этом не уверены. Но определиться с высотой, даже приблизительно, не можем, видимость нулевая. Наша рация базу только слышит, работает лишь на прием, поэтому с поляной Москвина связываемся через Бэла, с ним связь двусторонняя.

В общем, как раз тогда и возникла идея вершины. Самочувствие у всех нормальное, погода - приемлемая, какой она будет на следующем выходе, сказать не может никто. И мы, и ленинградцы просим разрешить выход. Бэл, кроме того, докладывает, что у Володи Коломыцева три дня мерзнут ноги. База не советует Коломыцеву идти на вершину, но и оставаться одному не разрешает. Утром, около девяти, стартует наша группа. Бэл со своими уже убежал метров на 500. Спустя какое-то время от их группы отделяется двойка. Это Вася Елагин и Коломыцев.

Поравнявшись, Вася просит связаться с Бэлом, объясняет ему, что они с Володей возвращаются. Коломыцев по-прежнему не может согреть ноги. Тут в разговор вмешивается база - она, оказывается, все время на приеме. Дает команду нашу рацию отдать Елагину, идти с Бэлом одной группой. Это тем более оправданно, что по нашим альпинистским правилам безопасности на высотах свыше 6000 м в группе должно быть не меньше четырех человек, а у Бэла осталось трое - он, Шопин и Разумов. Все соглашаются, но разрыв остается прежний: у ленинградцев нет желания нас поджидать, а у нас - догонять. Это и внизу редко доставляет удовольствие, а здесь и подавно. Кстати, о высоте. Когда рассвело и можно было сориентироваться, оказалось, что наша пещера приблизительно на 6500.

А. П.– Значит, до вершины оставался еще километр по вертикали. Рисковые вы ребята! Вышли только в девять, могли засветло не обернуться, ведь зимой темнеет рано.

С. Б.– Ветер со снегом. Мороз. Каждый шаг - через "не могу". Мне было трудно как никогда. В некоторые моменты чувствовал: сейчас отключусь. Отстал, шел один, а казалось, кто-то есть рядом - скрипит снегом, обращается ко мне... Утром я принял таблетку валерианки, а потом - валидола. Возможно, этим объяснялось мое состояние. Не знаю, но настолько плохо в горах не чувствовал себя ни разу.

Первыми на перемычку между предвершинным гребнем и вершиной (7400) поднялись ленинградцы, потом наши ребята. Последним - я. Миша ждал, спросил: "Можешь собраться?" Ответил, чтобы шли без меня, и остался ждать.

А. П.– А до вершины - 95 метров... Скажи, что ты чувствовал там, на перемычке?

С. Б.– Ну, прежде всего, по достоинству оценил поступок друга. Отлично понимая, что уже поздно, очень поздно, Миша остался ждать меня, чтобы помочь взойти на вершину. Но было ясно, что с моим "темпом" о ней нечего и думать. Потом, когда ребята шли наверх, а я их ждал, было такое чувство, как после срыва на соревнованиях скалолазов. Только что ты рвался к очередной высоте, но вот сидишь внизу, и твой результат - "баранка".

Ленинградцы поднялись на вершину в 16 часов 40 минут, наши - через 20 минут. Как потом оказалось, этот короткий промежуток времени вместил немало событий.

Балыбердин, Шопин и Разумов спускались с вершины. Туркевич шел вверх. Когда встретились, Бэл сказал, чтобы Миша поворачивал вниз - база запретила подъем. Двойка Москальцов - Василенко уже на вершине. Растерянно ждет Мишиного решения Юра Янович.

"Ты иди, Юра, я догоню".
– Туркевич поворачивается к Бэлу.- "А ну, дай рацию! Что за непонятное решение, когда до вершины 50 метров?" - "Раз я сказал, значит, поворачивай и не рассуждай",- сердится Бэл, но рацию все же дает. Через 15 секунд Миша получает "добро" и почти на вершине догоняет Юру.

А. П.– Скажи, что это было - боязнь базы за ваши жизни? Или все же "козни" Балыбердина? Видимо, он не очень хотел делить свой успех еще с кем-то?

С. Б.– Думаю, все же второе. Не хотелось Бэлу, чтобы героев стало больше, не хотелось... Когда они начали спуск, уже темнело. С наступлением ночи резко похолодало, начался снег с поземкой. Найти в такой темноте пещеры - дело почти безнадежное. Связались веревкой (на этот раз и Москальцов не отказался). После часа блужданий в потемках по ледопаду я ко всем своим неудачам этого дня добавляю еще одну - проваливаюсь в трещину. Расклиниваюсь в ней. "Как дела?" - спрашивают сверху ребята. "Сейчас отдышусь и вылезу". Вылезаю. Нет, не зря мы связались. То один, то другой "ныряют" в трещины: мы ищем свой бивуак. На часах девять вечера. Пещер нет как нет. Без фонаря найти их на этом склоне немыслимо. Но фонаря никто не взял (лишние граммы!). Чувствуем, пещеры где-то рядом. Дорого же дал бы каждый за надежный снежный свод, теплый спальник, кружку чаю...

А. П.– Холодная ночевка на такой высоте, зимой. Мне не по себе от одной мысли о том, чем обычно заканчиваются подобные приключения.

С. Б.– Ты же знаешь, в таких случаях убивают не столько высота, мороз, ветер, сколько паника, страх. Мы - давно схоженный коллектив, все ждали, что скажет наша команда. Кто-то предложил закапываться в снежные ямки. Это был сомнительный выход: даже если бы не замерзли насмерть, то обморозились бы все. Короче, положение было серьезное, но не безнадежное. И мы продолжали поиски. Нашли небольшую щель. Поначалу в нее пролез один Туркевич. Узкое пространство ледяного разлома Миша расширял, делая его нашим убежищем. Работал на ощупь, с закрытыми глазами, натянув на голову капюшон куртки, чтобы осколки не летели за шиворот. Как ни пытались наладить ему освещение, целый коробок спичек исчиркали,- ничего не получилось. Огонек сразу задувало. Снизу сильно сифонило мелким, пылеобразным снегом.