Чтение онлайн

Публикацию в журнале тут же свернули. Я затрусил к «Деду», но тот развел руками — ничего, мол, сделать не могу, в партийные дела вмешиваться невозможно, вывести тебя из числа намеченных жертв нельзя. Он мог, конечно, «отмазать» меня, но с этической стороны это было бы некрасиво, и я подумал — да гори все синим пламенем. В конце концов, получить выговор от КПСС за издание романа Кларка для любителя и знатока фантастики совсем недурно.

Бедняга Николай Пантелеймонович, в Управлении которого произошло это «ЧП», собрал всю прессу и все отзывы советских экспертов о Кларке, фотографии его в обнимку с Леоновым, но все втуне. Созвали партийное собрание и трем сотрудникам «врезали» по выговору. Некоторые смотрели на меня с нескрываемым удовольствием и интересом — дескать, как это кагэбэшник умудрился схватить выговор в ВААПе?

На разборке (раньше говорили — в прениях) я проблеял какую-то чепуху о том, что спутал, дескать, первый роман со вторым — названия действительно очень похожи, но принципиального значения это не имело. Свистнул партийный меч — значит, в пыль должны покатиться головы.

Но самое «интересное» меня ждало впереди — подошло время партийного собрания в «Доме», где тоже должны были как-то отреагировать на столь уникальный случай. Однако в контрактных тонкостях мало кто разбирался, и история больше вызвала улыбок и легкого недоумения, чем желательного для некоторых «справедливого возмущения». Особенно, как всегда в таких случаях, беспокоился «Пропойца»: нельзя ли прилепить еще один выговор — уже здесь, в КГБ? Его каким-то образом уняли и ограничились «обсуждением». Я стал невыездным — с партийным выговором за рубеж не выпускали, сорвалась поездка куда-то, куда, не помню. Жена, сначала переживавшая за меня, пошутила, что все-таки лучше тратить деньги на ширпотреб — практичнее и безопаснее «собрать все книги бы, да сжечь». Я резонно возразил, что подписал бы контракт, и не прочитав книги, — Кларк есть Кларк. Выговор меня нисколько не напугал, скорее позабавил.

А на нас накатывала перестройка: как хотелось всем (или почти всем) ощутить новизну, глотнуть чуть-чуть свободы! Гласность… Она была первым, единственным и бесспорным — но, увы! — недолговечным достижением этой химеры.

«Огонек», «Московские новости» потрясали живой журналистикой, разоблачениями, поисками нового, дискуссиями толковых обозревателей. Меня все это приводило в восторг — особенно огромное количество людей, умевших, оказывается, грамотно писать и говорить по-русски. Смущал только сам провозвестник перестройки с его «ложить», «принять», «начать», «облегчить». Я быстро научился улавливать в его выступлениях момент, когда его начинало «нести» и он говорил ради говорения, утрачивая смысл говоримого.

Приятно было видеть, как хорошо сшиты его костюмы, как изящно одета мадам Горбачева, но, когда замелькали на ТВ «случайные встречи» с трудящимися на улицах, я сразу вспомнил — «стоп, себе думаю, а не дурак ли я?»

В 5-м-то Управлении хорошо знали, как организуются такие встречи, и, например, отвечая на вопросы трудящихся в Вильнюсе, Михаил Сергеевич засбоил, затараторил, пытаясь не переубедить, а переговорить собеседников. Безуспешно…

Но это уже потом, позже, а пока я восторгался почти всем, что происходило вокруг. Мне нравились даже робкие еще наскоки на КГБ, редкие тогда. Нравилось, что КГБ больше не может оставаться вне «зоны критики». Я не мог предвидеть, что критика эта со временем превратится в травлю, потом настанет время «запретов на профессию», а позже будет разрушена полностью система безопасности огромной страны.

В КГБ к этому времени было закончено строительство нескольких новых зданий на Лубянке, и среди них — здоровенная башня на Пушечной улице, которую отдали 5-му Управлению. Интерьер — двери, окна, мебель в залах и некоторых кабинетах руководителей, люстры, оборудование столовых — был финского производства. Как и другие старослужащие, я был потрясен этой роскошью — на строительстве здания все чекисты отработали какое-то количество часов, но во время работ никто не представлял себе, как здание будет выглядеть, особенно внутри. В больших светлых комнатах тогда сидело не более двух-трех сотрудников, компактные сейфы были спрятаны в аккуратных деревянных шкафах, в избытке телефонов и всевозможного канцелярского оборудования. Измыслить, в какую копейку все это вылетело советскому налогоплательщику, было невозможно.

Построили подземные переходы из новых зданий в старое, в которых я сначала путался и предпочитал переходить из здания в здание по улице. Потом привык.

Особенно мне нравились двери — многослойные, тяжелые, снабженные замками известной фирмы «Аблой», они не просто плотно закрывались — внутри каждой двери было устройство, которое при закрытии опускало внизу какую-то планку, и щели под дверью не оставалось. Говорили, чтобы при пожаре не создавалось тяги для пламени, чтобы случайно не вынесло сквозняком документы. Я мрачно шутил: чтобы в коридорах не слышно было криков допрашиваемых.

Я тогда не особенно замечал происходившие во мне перемены. Сейчас, задним числом, они более заметны и понятны. Я почти перестал садиться за фортепиано, все реже и реже слушал музыку, разве что в машине. Только чтение оставалось любимым времяпровождением, да и оно наполовину было связано то с основной, то с вааповской работой: нужно было хорошо знать, что покупаешь, что хочешь продать. Я и до выговора, и после него старался прочитывать или, по крайней мере, просматривать наиболее интересные произведения, с которыми приходилось работать в Агентстве.

У оперативников, долго работающих «под крышей», постепенно утрачиваются связи в соседних подразделениях, управлениях Комитета. Иметь связи и контакты — значит уметь их поддерживать, и я старался, как мог, не забывать приятелей, работавших в соседних отделах.

Один из них служил в подразделении, занимавшемся радиостанциями «Свобода» и «Свободная Европа», и сейчас я часто вспоминаю его, когда слушаю передачи «Свободы» и чувствую себя при этом читающим «Известия» или «Московские новости» — настолько «Свобода» стала «своей».

«Свободе» очень не повезло с КГБ, который всегда имел там столько агентов и разведчиков, сколько хотел. Моим коллегам было даже известно, кто и почему ссорился внутри этого «коллектива». Многие ссоры, кстати, происходили из-за того, что сотрудники «Свободы» подозревали друг друга в сотрудничестве с КГБ (сотрудничество с ЦРУ само собой разумелось). Из кого формировался аппарат радио «Свободы» — и формируется сейчас, настолько понятно, что останавливаться на этом не стоит. Раньше официально признавалось, что «Свобода» существовала на деньги ЦРУ. Потом грех решили прикрыть фиговым листком — теперь, мол, деньги получаем от Конгресса США… В нескольких передачах радиослушателей убеждали в том, что сотрудники «Свободы» ну никак не ощущали влияния или давления со стороны ЦРУ. Конечно, не ощущали — разве только раз в неделю — в день получки! Что же на них было давить или влиять, когда целью и смыслом жизни каждого из них, как и каждого сотрудника ЦРУ, было разрушить или, по крайней мере, активно способствовать разрушению Союза, а сейчас — России… Отщепенцы, беглецы или насильственным образом высланные из страны, они почище любого западного спецслужбиста ненавидели Советское государствои были его непримиримыми врагами — лучшего материала для идеологической работы против СССР ЦРУ нигде не нашло бы. Долгое время совграждане то боялись, то брезговали общаться с сотрудниками «Свободы», самые смелые могли дать интервью «Голосу Америки» — государственной радиостанции США, но «Свободе» — ни-ни. Потом, когда перестройка покончила с радиоглушением (и слава Богу!), «Свобода» пошла внахрап. За некоторые, а потом и за многие интервью стали платить денежку, причем не облагаемую, конечно, налогами.

Потом «Свободу» хвалил и новый Президент, потом — все подряд, даже «демократический» российский посол в США продребезжал что-то одобрительное вроде того, что «Свобода» очень, дескать, полезную для России ведет работу… Почти официальной нашей радиостанцией стала организация, принадлежащая разведке главного противника и существующая на его деньги.

Дипломатические приемы — это ярмарка тщеславия. Приглашенные экзальтированно приветствуют друг друга, как будто не виделись пару часов назад, скажем, в Доме литераторов. Но там есть и люди, которые работают, — это дипломаты и спецслужбисты.

Дипломаты «контачат» каждый на своем уровне, спецслужбисты из посольства «обеспечивают безопасность», их пришлые коллеги надзирают за приглашенными и тоже стремятся устанавливать «интересные в оперативном отношении контакты». А многие, особенно с некоторых пор, приходят поесть и выпить.

Одно из самых красивых посольств в Москве — шведское. И само здание, и сад необыкновенно хороши — действительно уголок Швеции. На вечерних приемах гостей обычно группировали несколько поодаль от стола, чтобы они вначале пообщались друг с другом. Потом, через полчаса примерно, по знаку кого-либо из посольских, гостей приглашали к столу с изысканной едой — даже хлеб шведы выставляли не русский. Приглашенные дружно склонялись над столом, почти одновременно начинали громыхать тарелки и вилки. Мы с Вощининым как-то поотстали и услышали, как атташе по культуре задумчиво пробормотал себе под нос по-русски: «Швед, русский колет, рубит, режет…»