Чтение онлайн

Даркон не мог больше говорить. И когда она обняла его, душа улетела с последним поцелуем, с последним словом.

Хлоя взяла флейту, приложила к губам и заиграла так сильно, как могла. На звук песни, которую они узнали, быки ринулись с громким мычанием в воду. Сильный толчок накренил корабль на бок; море расступилось под тяжестью спрыгнувших быков; корабль опрокинулся, пучина сомкнулась — и все исчезло. Находившиеся на корабле выброшены были в море, но не все одинаково могли надеяться на спасение: у разбойников меч привешен был к поясу, тело сжато кольчугою, ноги обуты по колено в медные поножия. Тогда как Дафнис имел босые ноги, ибо водил стада по мягкой траве лугов, и на теле мало одежды, так как осень стояла жаркая. Вот почему пираты не могли долго держаться на поверхности и скоро потонули, увлекаемые ко дну тяжестью вооружения. А Дафнису не стоило никакого труда освободиться от платья. Правда, сперва ему нелегко было плыть, потому что он привык купаться только в реках. Но скоро нужда научила его: выбрав место между двумя быками, ухватился он за рога обоих и таким образом поплыл, без труда и утомления, как будто управляя колесницею. Вообще бык плавает лучше и дольше самого сильного человека; уступает только водяным птицам и рыбам и никогда не потонул бы, если бы рог его копыт не тяжелел, разбухая в воде… Эта способность быков к плаванию доказывается названием Босфора, Водоносного, которое до сих пор дается некоторым морям.

Таково было чудесное избавление Дафниса от двойной опасности — разбойников и кораблекрушения. Выйдя из воды, он нашел на берегу Хлою, которая и плакала, и смеялась. Он кинулся ее обнимать и спросил, зачем она играла на флейте. Хлоя рассказала ему все: как прибежала к Даркону, как быки его были приучены слушаться флейты, как он приказал ей играть и как умер. Об одном лишь не сказала, потому что ей было стыдно — о поцелуе. Они решили отдать последний долг благодетелю и присоединились к родителям несчастного Даркона, совершавшим похоронный обряд. Сделали могильную насыпь, посадили вокруг много садовых деревьев, на которых повесили в честь его первые начатки плодов. Над могилой пролили чашу молока, раздавили гроздья, разбили флейту. Быки, издавая жалобное мычание, беспокойно бегали и не находили себе места. По уверению пастухов, они оплакивали умершего хозяина.

После погребения Даркона, Хлоя отвела в священный грот к Нимфам и обмыла Дафниса. Молодая девушка обмыла также, в первый раз, в присутствии Дафниса, свое тело, белое и чистое, сиявшее прелестью, не нуждавшееся в омовениях, чтобы казаться прекрасным. Они нарвали цветов, всех, какие можно было найти в это время года, наплели венков Нимфам и привесили к скале, как жертвенный дар, флейту Даркона. Потом вернулись к овцам и козам. Бедные лежали на земле неподвижно, не щипали травы и не блеяли. Должно быть, тосковали о Дафнисе и Хлое. Но только что они появились, позвали их обычным возгласом и заиграли на флейте, овцы начали пастись, козы — прыгать и блеять, словно радуясь спасению хозяина.

Дафнис ничему не имел уже силы радоваться с тех пор, как, увидел Хлою обнаженной и созерцал ее тайную красоту без покровов. Сердце его ныло, снедаемое отравой. Дыхание делалось то быстрым и прерывистым, как будто он бежал от погони, то медленным и слабым, как будто он умирал от усталости. Ему казалось купание в ручье более опасным, чем кораблекрушение; ему казалось, что душа его все еще во власти разбойников. Бедный юноша, бедный сын полей не знал, что нет большего разбойника, чем Любовь!

Была середина осени. Наступило время жатвы винограда. Полевые работы в полном разгаре: одни приготовляют точило, другие поправляют бочки, те плетут корзины, те налаживают гладкий круглый камень, чтобы давить сочные гроздья, срывают кору с высушенных ивовых ветвей и делают факелы, чтобы зажигать по ночам, когда будут собирать в чаны неперебродивший сок. Дафнис и Хлоя покинули на время стада и помогали виноградарям. Дафнис приносил виноград в корзине, бросал в точило, давил, сливал вино в бочки; Хлоя готовила обед жнецам, наливала им прошлогоднего вина, срезала невысоко висевшие гроздья. Ибо на острове Лезбосе, лозы растут низко; вместо того, чтобы подыматься вверх по деревьям, они свешивают ветви до земли и ползут по ней, как плющ, так что достать до них могут и дети, у которых руки едва освободились от пеленок.

По обычаю, соблюдаемому на празднике Вакха, когда рождается вино, — женщины окрестных селений, приглашены были к жнецам на помощь. Они засматривались на Дафниса, хвалили красоту его, равную, по словам их, красоте Вакха. Одна, побойчее других, поцеловала его, что понравилось Дафнису, а Хлою огорчило. В свою очередь, юноши, стоя в точилах, шутили и заигрывали с Хлоей; прыгали с резвостью, как сатиры при виде вакханки, и уверяли, что согласились бы сделаться овцами, чтобы ходить за такою пастушкою. Хлоя смеялась, а Дафнис огорчался. Но оба ждали с нетерпением, когда сбор винограда кончится, чтобы вернуться в знакомые поля и, вместо буйных криков, слышать звук флейты и блеяние стад. Через несколько дней, жатва кончилась, бочки наполнились сладким вином, помощь была менее нужна, и они снова начали водить стада на пастбище. С радостным сердцем пошли в пещеру Нимф помолиться и принесли гроздья, еще висевшие на лозе, — как жертвенный дар. Никогда не ленились они воздавать Нимфам эту почесть. Каждый день, на утренней заре, приветствовали богинь; молились им и вечером, возвращаясь домой. Всегда приносили какой-нибудь дар — цветы, плоды, поспевавшие к тому времени года, гирлянды свежих листьев, возлияния из овечьего или козьего молока. Впоследствии богини вознаградили Дафниса и Хлою. А теперь, подобные веселым щенятам на свободе, прыгали они, играли на флейте, пели и боролись друг с другом, не хуже баранов и козлов.

В то время, как они предавались этим веселым забавам, подошел к ним старик, одетый в звериную шкуру, с грубою кожаной обувью, с мешком, привешенным сбоку, столь же древним, как его владелец. Он подсел к ним и сказал:

— Дети мои, — я старик Филетас. Некогда певал я песни во славу этих Нимф, игрывал и на флейте в честь бога Пана, и большое стадо быков следовало за голосом моим. Ныне пришел я рассказать вам то, что видел и слышал. Есть у меня сад, который я обрабатываю собственными руками. Полюбил я его с тех пор, как, состарившись, больше не могу водить быков на пастбище. В этом саду — цветы и плоды различных времен года: весною розы, лилии, гиацинты, простые и двойные фиалки; летом маки, груши, яблоки всех родов; а теперь виноград, винные ягоды, гранаты, зеленые мирты. На заре стаи птиц прилетают в мой сад, одни клевать, другие петь, потому что он уютный, тенистый, и орошается тремя источниками, и если бы не терновая изгородь, то можно бы подумать, что это целая роща.

Войдя в него сегодня, около полудня, заметил я, под гранатовыми деревьями и миртами, ребенка, державшего в руках ягоды миртов и гранат, белого, как молоко, златокудрого, как огонь, свежего, словно он только что выкупался. Он был наг, один, и рвал плоды, играя, как будто в собственном саду. Я подбежал, хотел удержать его, боясь, чтобы резвый шалун не поломал моих миртов и гранатовых деревьев. Но он ускользал от меня неуловимо — то забегал в чащу розовых кустов, то прятался в маки, как молоденький тетерев. Не раз, бывало, гонялся я за молочным козленком, бегал до усталости за новорожденными телятами. Но и те были менее проворны. Наконец, утомившись, — потому что я очень стар, — должен я был опереться на посох и, все-таки посматривая, чтобы он не убежал, спросил его, от каких он соседей и зачем приходит рвать плоды в чужих садах. Ничего не ответил он, только подошел ко мне и улыбнулся так тихо, так нежно, что сердце у меня смягчилось, и больше я не мог сердиться. Я стал просить, чтобы он не боялся и позволил обнять себя; клялся ему своими миртами, что отпущу, дам яблок и гранат, позволю во всякое время рвать мои плоды и цветы, если только он поцелует меня.

Мальчик громко рассмеялся, и я услышал голос более нежный, чем голос ласточки, соловья и лебедя перед смертью, когда он стар, как я:

— Что до меня, Филетас, дело за мною не станет: я готов тебя целовать, потому что я ведь только и жажду поцелуев, не меньше, чем ты своей утраченной юности. Но смотри: позволят ли тебе твои годы принять такой подарок? Ибо, как ты ни стар, но когда поцелуешь меня, — захочешь и поймать. А настигнуть меня не может ни сокол, ни орел, ни птица с еще более быстрым полетом, если есть такая. Я по виду дитя, на самом же деле более стар, чем Сатурн, более стар, чем все века. Я видел, как во цвете юности ты нас в этих долинах большое стадо — и я был с тобою, когда, влюбленный в Амариллис, ты играл на флейте под этими буками. Но ты не замечал меня, хотя я был недалеко от молодой девушки. Это я тебе отдал ее, и от вашего союза родились дети, добрые пастухи и земледельцы. Теперь я покровительствую Дафнису и Хлое. Соединив их утром, вхожу в твой сад, играю с цветами и листьями, купаюсь в источниках. Вот почему твои цветы и деревья так прекрасны: они орошаются водами, в которых я купаюсь. Посмотри на сад: есть ли в нем хоть одна сломанная ветка, хоть один сорванный плод, растоптанный цветок или замутившийся родник? Радуйся! Ибо ты один из людей созерцал в старости своей дитя — Любовь.

Молвив так, он вспорхнул на мирты, как молодой соловей, и прыгая с ветки на ветку, мелькая сквозь листья, достиг вершины. Тогда я увидел крылья за плечами его и в колчане, между крыльями, маленькие стрелы. Потом взлетел он еще выше и скрылся. Если опыт жизни недаром убелил мне голову, и старость не омрачает моего разума, то вы, о, дети, посвящены богу Любви, и он охраняет вас.

Велика была их радость, когда они это услышали, и то, что он говорил, казалось им похожим на пленительную сказку. Они спросили, что такое Любовь, — дитя или птица, и в чем заключается ее могущество? Филетас ответил:

— Дети, любовь есть бог, юный, прекрасный и окрыленный. Вот, почему любит он юность, летает за красотой и окрыляет душу. Такова сила его, что даже сила Громовержца не может с нею равняться. Он царствует над стихиями; он царствует над светилами. Он царствует над прочими богами, с большею властью, чем вы над вашими козами и овцами. Все цветы созданы любовью, и любовь вызвала на свет из недр земных растения. Любовью движутся реки, любовью дышат ветры. Я видел влюбленного быка: он ревел, как ужаленный оводом. Я видел козла, жаждавшего соединиться с козою, и всюду он следовал за нею. Я и сам был молод и любил Амариллис: тогда я не думал о пище, забывал о питье, не наслаждался отдыхом;, душа моя изнемогала, сердце билось, тело трепетало, я кричал, как будто меня били, потом вдруг погружался в молчание, как мертвый. Кидался в холодные реки, как будто внутренний огонь пожирал меня. Призывал бога Пана на помощь, ибо он также влюблен в богиню Питис. Я благодарен был Эхо, которое повторяло за мною имя Амариллис. Я разбивал в отчаянии флейты, потому что они очаровывали послушных телиц моих и не привлекали Амариллис. Ибо нет никакого лекарства от любви — ни питья, ни еды, ни волшебных заклятий. Есть одно только средство — целоваться, обнимать друг друга и обоим лежать вместе голыми.