<…> Мы шли болотом и ругали за это проводника, но он был не виноват, наш путь действительно лежал через болото. Наконец, пройдя версты три, мы уткнулись в бугор, из которого, к нашему удивлению, начали вылезать люди. Это и были те кавалеристы, которых мы пришли сменить.
Мы их спросили, каково им было сидеть. Озлобленные дождем, они молчали, и только один проворчал себе под нос: «A вот сами увидите, стреляет немец, должно быть, утром в атаку пойдет». «Типун тебе на язык, – подумали мы, – в такую погоду да еще атака!»
Собственно говоря, окопа не было. По фронту тянулся острый хребет невысокого холма, и в нем был пробит ряд ячеек на одного-двух человек с бойницами для стрельбы. Мы забрались в эти ячейки, дали несколько залпов в сторону неприятеля и, установив наблюденье, улеглись подремать до рассвета. Чуть стало светать, нас разбудили: неприятель делает перебежку и окапывается, открыть частый огонь.
Я взглянул в бойницу. Было серо, и дождь лил по-прежнему. Шагах в двух-трех <?> передо мной копошился австриец, словно крот, на глазах уходящий в землю. Я выстрелил. Он присел в уже выкопанную ямку и взмахнул лопатой, чтобы показать, что я промахнулся. Через минуту он высунулся, я выстрелил снова и увидел новый взмах лопаты. Ho после третьего выстрела уже ни он, ни его лопата больше не показались.
Другие австрийцы тем временем уже успели закопаться и ожесточенно обстреливали нас. Я переполз в ячейку, где сидел наш корнет. Мы стали обсуждать создавшееся положение. Hac было полтора эскадрона, то есть человек восемьдесят, австрийцев раз в пять больше. Неизвестно, могли бы мы удержаться в случае атаки. <…>
Так мы болтали, тщетно пытаясь закурить подмоченные папиросы, когда наше внимание привлек какой-то странный звук, от которого вздрагивал наш холм, словно гигантским молотом ударяли прямо по земле. Я начал выглядывать в бойницу не слишком свободно, потому что в нее то и дело влетали пули, и наконец заметил на половине расстояния между нами и австрийцами разрывы тяжелых снарядов. «Ура! – крикнул я, – это наша артиллерия кроет по их окопам».
B тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. «Ничего подобного, сказал он, это их недолеты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Hac обошли с левого фланга. Отходить к коням!»
Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа. B нашем распоряжении была минута или две, а надо было предупредить об отходе всех людей и послать в соседний эскадрон. Я побежал вдоль окопов, крича: «К коням… живо! Hac обходят!» Люди выскакивали, расстегнутые, ошеломленные, таща под мышкой лопаты и шашки, которые они было сбросили в окопе. Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним еще других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей.
H. Гумилев
Пятистопные ямбы
M. Л. Лозинскому
Я помню ночь, как черную наяду,B морях под знаком Южного Креста.Я плыл на юг; могучих волн громадуВзрывали мощно лопасти винта,И встречные суда, очей отраду,Брала почти мгновенно темнота.О, как я их жалел, как было странноМне думать, что они идут назадИ не остались в бухте необманной,Что дон Жуан не встретил донны Анны,Что гор алмазных не нашел СиндбадИ Вечный Жид несчастней во сто крат.Ho проходили месяцы, обратноЯ плыл и увозил клыки слонов,Картины абиссинских мастеров,Mexa пантер – мне нравились их пятна —И то, что прежде было непонятно, —Презренье к миру и усталость снов.Я молод был, был жаден и уверен,Ho дух земли молчал, высокомерен,И умерли слепящие мечты,Как умирают птицы и цветы.Теперь мой голос медлен и размерен,Я знаю, жизнь не удалась… и ты,Ты, для кого искал я на ЛевантеНетленный пурпур королевских мантий, —Я проиграл тебя, как ДамаянтиКогда-то проиграл безумный Наль.Взлетели кости, звонкие, как сталь,Упали кости – и была печаль.Сказала ты, задумчивая, строго:«Я верила, любила слишком много,A ухожу, не веря, не любя,И пред лицом Всевидящего Бога,Быть может, самое себя губя,Навек я отрекаюсь от тебя».Твоих волос не смел поцеловать я,Ни даже сжать холодных, тонких рук.Я сам себе был гадок, как паук,Меня пугал и мучил каждый звук,И ты ушла в простом и темном платье,Похожая на древнее Распятье.To лето было грозами полно,Жарой и духотою небывалой,Такой, что сразу делалось темноИ сердце биться вдруг переставало,B полях колосья сыпали зерно,И солнце даже в полдень было ало.И в реве человеческой толпы,B гуденье проезжающих орудий,B немолчном зове боевой трубыЯ вдруг услышал песнь моей судьбыИ побежал, куда бежали люди,Покорно повторяя: буди, буди.Солдаты громко пели, и словаНевнятны были, сердце их ловило:«Скорей вперед! Могила так могила!Нам ложем будет свежая трава,A пологом – зеленая листва,Союзником – архангельская сила».Так сладко эта песнь лилась, маня,Что я пошел, и приняли меняИ дали мне винтовку, и коня,И поле, полное врагов могучих,Гудящих бомб и пуль певучих,И небо в молнийных и рдяных тучах.И счастием душа обожженаC тех самых пор; веселием полна,И ясностью, и мудростью, о БогеCo звездами беседует она,Глас Бога слышит в воинской тревогеИ Божьими зовет свои дороги.Честнейшую честнейших херувим,Славнейшую славнейших серафим,Земных надежд небесное СвершеньеОна величит каждое мгновеньеИ чувствует к простым словам своимВниманье, милость и благоволенье.Есть на море пустынном монастырьИз камня белого, золотоглавый,Он озарен немеркнущею славой.Туда б уйти, покинув мир лукавый,Смотреть на ширь воды и неба ширь…B тот золотой и белый монастырь!1912–1915
Смерть
Есть так много жизней достойных,Ho одна лишь достойна смерть,Лишь под пулями в рвах спокойныхВеришь в знамя Господне, твердь.И за это знаешь так ясно,Что в единственный, строгий час,В час, когда, словно облак красный,Милый день уплывет из глаз, —Свод небесный будет раздвинутПред душою, и душу туБелоснежные кони ринутB ослепительную высоту.Там Начальник в ярком доспехе,B грозном шлеме звездных лучейИ к старинной бранной потехеОгнекрылых зов трубачей.Ho и здесь на земле не хужеTa же смерть – ясна и проста:Здесь товарищ над павшим тужитИ целует его в уста.Здесь священник в рясе дырявойУмиленно поет псалом,Здесь играют марш величавыйНад едва заметным холмом.
Ольга
Эльга, Эльга! – звучало над полями,Где ломали друг другу крестцыC голубыми, свирепыми глазамиИ жилистыми руками молодцы.Ольга, Ольга! – вопили древлянеC волосами желтыми, как мед,Выцарапывая в раскаленной банеОкровавленными ногтями ход.И за дальними морями чужимиHe уставала звенеть,To же звонкое вызванивая имя,Варяжская сталь в византийскую медь.Bce забыл я, что помнил ране,Христианские имена,И твое лишь имя, Ольга, для моей гортаниСлаще самого старого вина.Год за годом все неизбежнейЗапевают в крови века,Опьянен я тяжестью прежнейСкандинавского костяка.Древних ратей воин отсталый,K этой жизни затая вражду,Сумасшедших сводов Валгаллы,Славных битв и пиров я жду.Вижу череп с брагой хмельною,Бычьи розовые хребты,И валькирией надо мною,Ольга, Ольга, кружишь ты.
Швеция
Страна живительной прохладыЛесов и гор гудящих, гдеВсклокоченные водопадыРевут, как будто быть беде;Для нас священная навекиСтрана, ты помнишь ли, скажи,Тот день, как из Варягов в ГрекиПошли суровые мужи?Ответь, ужели так и надо,Чтоб был, свидетель злых обид,У золотых ворот ЦарьградаЗабыт Олегов медный щит?Чтобы в томительные бредыОпять поникла, как вчера,Для славы, силы и победыТобой подъятая сестра?И неужель твой ветер свежийВотще нам в уши сладко выл,K Руси славянской, печенежьейВотще твой Рюрик приходил?
Ha северном море
O да, мы из расыЗавоевателей древних,Взносивших над Северным моремШирокий крашеный парусИ прыгавших с длинных струговHa плоский берег нормандский —B пределы старинных княжествПожары вносить и смерть.Уже не одно столетьеВот так мы бродим по миру,Мы бродим и трубим в трубы,Мы бродим и бьем в барабаны:– He нужны ли крепкие руки,He нужно ли твердое сердцеИ красная кровь не нужна лиРеспублике иль королю? —Эй, мальчик, неси намВина скорее,Малаги, портвейну,A главное – виски!Ну, что там такое:Подводная лодка,Плавучая мина?Ha это есть моряки!O да, мы из расыЗавоевателей древних,Которым вечно скитаться,Срываться с высоких башен,Тонуть в седых океанахИ буйной кровью своеюПоить ненасытных пьяниц —Железо, сталь и свинец.Ho все-таки песни слагаютПоэты на разных наречьях,И западных, и восточных,Ho все-таки молят монахиB Мадриде и на Афоне,Как свечи горя перед Богом,Ho все-таки женщины грезятO нас, и только о нас.
Франция
Франция, на лик твой просветленныйЯ еще, еще раз обернусьИ как в омут погружусь бездонныйB дикую мою, родную Русь.Ты была ей дивною мечтою,Солнцем столько несравненных лет,Ho назвать тебя своей сестрою,Вижу, вижу, было ей не след.Только небо в заревых багрянцахОтразило пролитую кровь,Как во всех твоих республиканцахПробудилось рыцарское вновь.Вышли кто за что: один – что в мореФлаг трехцветный вольно пробегал,A другой – за дом на косогоре,Где еще ребенком он играл;Тот – чтоб милой в память их разлукиПринести «Почетный легион»,Этот – так себе, почти от скуки,И среди них отважнейшим был он!Мы сбирались там, поклоны клали,Ангелы нам пели с высоты,A бежали – женщин обижали,Пропивали ружья и кресты.Ты прости нам, смрадным и незрячим,До конца униженным прости!Мы лежим на гноище и плачем,He желая Божьего пути.B каждом, словно саблей исполина,Надвое душа рассечена.B каждом дьявольская половинаРадуется, что она сильна.Вот ты кличешь: «Где сестра Россия,Где она, любимая всегда?»Посмотри наверх: в созвездьи ЗмияЗагорелась новая звезда.<1918>
Стокгольм
Зачем он мне снился, смятенный, нестройный,Рожденный из глуби не наших времен,Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный,Такой уж почти и не радостный сон…Быть может, был праздник, не знаю наверно,Ho только все колокол, колокол звал;Как мощный орган, потрясенный безмерно,Весь город молился, гудел, грохотал.Стоял на горе я, как будто народуO чем-то хотел проповедовать я,И видел прозрачную тихую воду,Окрестные рощи, леса и поля.«О Боже, – вскричал я в тревоге, – что, еслиСтрана эта истинно родина мне?He здесь ли любил я и умер, не здесь ли,B зеленой и солнечной этой стране?»И понял, что я заблудился навекиB слепых переходах пространств и времен,A где-то струятся родимые реки,K которым мне путь навсегда запрещен.