Чтение онлайн

– Старик, ты так преданно возишься со мной, что рискуешь собственной учебой. С твоей математической зубрежкой недолго уподобиться Моисею, Магомету или еще кому-нибудь подобному, кто упорно грыз гранит науки, а потом за один день забыл все, что учил сорок лет.

Деронда отказывался признать, что сам видит опасность. Некоторое безразличие к собственным успехам стало следствием двух различных стремлений: с одной стороны, он всеми силами старался помочь Гансу получить жизненно необходимую стипендию, а с другой – ощущал возрождение интереса к античности. И все же когда, спустя долгое время, к Гансу все-таки вернулось зрение, Деронда нашел достаточно сил и упорства, чтобы сделать рывок и восстановить утраченные позиции. Попытка закончилась неудачей, но какое огромное удовлетворение доставила победа Мейрика!

Успех мог бы примирить Деронду с университетским курсом, однако пустота всего на свете, начиная с политики и заканчивая развлечениями, никогда не кажется такой безысходной, как в случае провала. Отсутствие личного успеха не стало для него трагедией столь же мучительной, как осознание напрасно потраченного времени. Напряженная, но безрезультатная работа вызвала отвращение к возобновлению процесса, а отвращение, в свою очередь, превратило смутное желание бросить Кембриджский университет в настойчивое намерение. В разговоре с Мейриком Даниэль дал понять, что рад сложившейся ситуации, освободившей его от сомнений, но в то же время подчеркнул, что в случае серьезного возражения со стороны сэра Хьюго обязан подчиниться.

Радость и признательность Ганса омрачились глубокой тревогой. Он верил в искреннее желание Деронды, но глубоко переживал, что, помогая ему, Даниэль не оправдал доверия опекуна.

– Если бы ты получил стипендию, – печально заключил он, – сэр Хьюго решил бы, что ты просишь позволения оставить университет из высоких побуждений. Ради меня ты упустил свою удачу, а отблагодарить тебя я не могу.

– Еще как можешь! Для этого достаточно всего лишь получить титул лучшего стипендиата. А для меня твоя победа станет идеальным вложением собственной удачи.

– К черту! Ты не даешь утонуть жалкой дворняжке и желаешь видеть ее прекрасной породистой собакой. Поэты написали немало трагедий о том, как ради достижения цели люди готовы совершить любое зло; я же сочиню трагедию о парне, совершившем добро и страдавшем от его последствий.

Ганс написал секретное письмо сэру Хьюго с подробным рассказом о том, что без самоотверженной помощи Даниэля он едва ли смог бы получить ученую степень, к которой так стремился.

Друзья вместе отправились в Лондон: Мейрик для того, чтобы в маленьком домике в Челси отпраздновать успех вместе с матерью и сестрами, а Деронда для того, чтобы собраться с духом и исполнить нелегкую миссию: рассказать сэру Хьюго о своем провале и попросить разрешения оставить университет. Он рассчитывал найти некоторую поддержку в терпимом отношении баронета к любому проявлению эксцентричности и все же ожидал большего сопротивления, чем получил. Сэр Хьюго встретил любимца еще теплее, чем обычно. Провал принял легко, а выслушав подробное изложение причин, побудивших бросить Кембридж и отправиться учиться за границу, некоторое время провел в молчании скорее задумчивом, чем удивленном. Наконец, пристально глядя на Даниэля, он спросил:

– Значит, в конечном итоге ты не хочешь быть англичанином до мозга костей?

– Я хочу быть англичанином, но хочу также знать и понимать иные точки зрения. А главное, я мечтаю избавиться от чисто английского отношения к учебе.

– Что же, все ясно. Иными словами, ты не желаешь становиться похожим на остальных молодых людей. А насчет стремления освободиться от некоторых наших национальных предрассудков мне сказать нечего. Я и сам провел за границей значительную часть жизни и после этого превосходно себя чувствую. Но, ради бога, сохрани английский стиль в одежде и не привыкай к дурному табаку! А еще, мой мальчик, очень благородно проявлять бескорыстие и щедрость, но не заходи слишком далеко даже в добродетели. Нужно знать, где и когда пора остановиться. И все же я не готов согласиться с твоим отъездом. Подожди хотя бы до тех пор, когда я закончу дела в комитете. Тогда я отправлюсь вместе с тобой.

Итак, Деронда осуществил свое желание и уехал из Англии, но не раньше, чем провел несколько часов с Гансом Мейриком в его доме и был представлен матушке и сестрам. Застенчивые девочки ловили и запоминали каждый взгляд молодого джентльмена, которого обожаемый брат провозгласил своим спасителем, недосягаемым героем и вообще славным парнем. Он казался им идеальным, так что, едва Даниэль ушел, младшая из девочек села рисовать и, не обращая внимания на критику двух старших сестер, изобразила его в облике принца Камаральзамана [24] .

В конце июля, прекрасным теплым вечером, Деронда плыл на лодке по Темзе. Уже больше года назад он вернулся домой, понимая, что обучение закончено и пришла пора занять свое место в английском обществе. Из уважения к высказанному сэром Хьюго пожеланию и в твердом намерении оградить себя от праздности он готовился заняться юриспруденцией, однако нерешительность в выборе поприща усиливалась с каждым днем. Сейчас, когда он вместе с Мэллинджерами жил в Лондоне, давняя любовь к гребле проявилась с новой силой, так как нигде больше не удавалось найти такого уединения, какое дарила река. У причала в Патни стояла собственная лодка, и когда сэр Хьюго не требовал его присутствия, Даниэль неизменно плавал до темноты, а домой возвращался уже после того, как на небе появлялись звезды. Нет, Деронда не переживал свойственного юности сентиментального настроения – скорее пребывал в созерцательном расположении духа, в большей мере присущего современным молодым людям, а именно искал ответа на вопрос: имеет ли смысл участвовать в жизненной борьбе? Разумеется, я говорю о тех молодых людях, которые могут предаваться праздным размышлениям, имея три-пять процентов прибыли с капитала, отвоеванного кем-то из наиболее практичных родственников. Сэр Хьюго недоумевал, каким образом юноша, представлявший резкий контраст со всем нездоровым и вредным, мог проникнуться идеями, которые не заслуживали никакого внимания и казались ему призрачными иллюзиями. Баронета особенно расстроил тот факт, что Деронда решительно отказался от литературного труда – призвания, способного обратить глупые мысли в деньги.

Энергично работая веслами, в синем сюртуке и кепке, с коротко подстриженными кудрями и густой волнистой бородой, Даниэль лишь отдаленно напоминал «витающего в облаках славы» ангельского мальчика. И все-таки даже тот, кто не видел его с детства, при встрече начинал медленно, но верно узнавать его – возможно, благодаря особому взгляду, названному Гвендолин ужасным, но на самом деле отличавшемуся мягким и благожелательным вниманием. Деронда еле слышно что-то напевал высоким баритоном. Опытному наблюдателю хватило бы одного взгляда на сильную гибкую фигуру и серьезное внушительное лицо, чтобы понять: в нем не следует искать редкого, восхитительного тенора, которым природа неохотно награждает человека без ущерба для прочих достоинств. Руки у Даниэля были большие, сильные – такие изображал Тициан, желая передать сочетание утонченности и силы. Да и лицо также чем-то напоминало образы великого венецианца: та же слегка смуглая кожа, тот же высокий лоб, те же спокойные проницательные глаза. От ангельского облика не осталось и следа: мальчик вырос и превратился в человека вполне земного, мужественного, дающего понятие о высшей человеческой породе.

Следует заметить, что Деронда всегда решительно возражал против навязчивого мнения окружающих о том, что его внешность привлекает внимание. Любые лестные намеки отзывались в душе гневом, порожденным теми сложными переживаниями, секрет которых уже был раскрыт. Собственное отражение в зеркале на протяжении многих лет наводило на мысли о той, на которую он, должно быть, походил, о чьей судьбе постоянно думал, но не решался спросить.

Между шестью и семью часами вечера на реке, рядом с мостом Кью, было оживленно. Несколько человек прогуливались по тропинке вдоль берега, кое-где виднелись лодки. Стараясь как можно быстрее миновать оживленное место, Деронда налег на весла, но, заметив приближавшуюся баржу, свернул в сторону и остановился в паре ярдов от берега. Все это время, сам того не замечая, он негромко напевал песню гондольера из оперы «Отелло», в которой Россини переложил на музыку великие слова Данте:

Гулявшие по тропинке люди остановились, чтобы посмотреть на проходившую под мостом баржу, и, несомненно, обратили внимание на молодого джентльмена в лодке, но тихое пение поразило не их, а стоявшую в нескольких ярдах девушку, словно воплощавшую то горе, о котором он пел. Ей было лет восемнадцать, невысокая и тоненькая, с нежным личиком, с заправленными за уши темными кудрями под большой черной шляпой и в накинутом на плечи длинном черном плаще. Она стояла неподвижно, словно статуя, сцепив опущенные руки и в отчаянии глядя на реку. Неожиданная картина захватила внимание и заставила Даниэля замолчать, но его голос, очевидно, проник в сознание девушки, так как, едва пение прекратилось, она испуганно посмотрела по сторонам и увидела незнакомое лицо. Их глаза встретились всего лишь на пару мгновений, однако для двух людей, пристально смотрящих друг на друга, мгновение иногда кажется вечностью. Взгляд девушки напоминал взгляд олененка, готового пуститься в бегство: ни смущения, ни особенной тревоги – лишь робость. Деронде показалось, что незнакомка смутно осознает, где находится. Может быть, она голодна, или растерянность вызвана иной причиной? Он ощутил вспышку интереса и сочувствия, однако в следующий миг девушка повернулась и отошла к стоявшей под деревом скамье. Он не имел права медлить и продолжать наблюдение. Бедно одетые печальные женщины не редкость на улицах, но эта девушка привлекла его внимание хрупкой красотой и изящными чертами лица. Даниэль налег на весла, и лодка устремилась вверх по течению, однако никаким другим мыслям не удалось вытеснить из памяти бледный образ несчастной девушки: то он задумывался о романтической истории, возможно, ставшей причиной ее одиночества и безысходного отчаяния, то с улыбкой упрекал себя за предрассудок, внушавший, что интересное личико непременно обещает интересное приключение, и наконец, оправдывал свое сочувствие тем, что горе кажется особенно трагичным в изящной юной красотке.

«Я не забыл бы ее выражение печали, даже если бы она выглядела некрасивой и вульгарной», – заверил он себя. Однако трудно было отрицать, что привлекательность образа усиливала впечатление. Он виделся четко, как вырезанная на ониксе камея: коричнево-черное одеяние, белое лицо с мелкими, но правильными чертами, темными глазами и длинными ресницами. Даниэль задумался о тайных девичьих трагедиях, не замеченных миром, словно это были трагедии рощи или живой изгороди, где подстреленная птица одиноко волочит раненые крылья и кропит тенистый мох красными каплями смерти. В последнее время Деронда был занят главными образом сомнениями относительно собственного жизненного пути, но сомнения эти имели тесную связь с жизнью и историей. Новый образ беспомощного горя без труда вписывался в общий список причин, объяснявших, почему следует сторониться мирских обычаев, которые заставляют людей оправдывать содеянное зло и рядиться в чужие мнения как в мундиры.