Чтение онлайн

Но чем же помочь Майре? Она нуждалась в убежище и защите, а потому рыцарское чувство настойчиво твердило, что чем больше он привлечет к девушке интерес других людей, тем лучше исполнит возложенный на себя долг. Даниэль не имел морального права ее содержать, хотя и обладал материальными возможностями, к тому же желал, чтобы она сознавала свою полную независимость от спасителя. Смутные видения возможного будущего, которые Даниэль старался гнать от себя, считая их фантастическими, побуждали в нем решимость не скрывать историю знакомства и отношений с Майрой. Деронда ненавидел таинственность в семейных делах – ненавидел тем острее, что запутанный клубок собственных переживаний не позволял ему разрушить стену молчания. Он дал себе клятву, что – поскольку позорящая людей правда не всегда является следствием их собственных поступков – никогда не навлечет позора на другого смертного, но постоянный страх невольно нарушить обет породил особую примирительную философию, объясняющую, что люди признают все свои действия безупречными.

Даниэль решил, что утром, за завтраком, следует рассказать о своем приключении сэру Хьюго и леди Мэллинджер, однако тут же подумал, что во время следующего посещения дома миссис Мейрик могут выясниться новые обстоятельства, и уснул с намерением объясниться после визита в Челси.

Майра сказала, что этой ночью спала очень хорошо. Спустившись в гостиную в черном платье Мэб, с мокрыми после горячей ванны темными блестящими волосами, она выглядела так, словно долгие испытания остались в прошлом и жизнь снова повернулась светлой стороной. Мэб отнесла ей в спальню завтрак, а потом проводила в гостиную, по праву гордясь впечатлением, произведенным маленькими фетровыми туфельками, которые она купила с утра пораньше. Вся обувь в доме оказалась слишком большой для миниатюрных ножек Майры.

– О, посмотри, мамочка! – восторженно воскликнула Мэб, сжав ладони и склонившись к ногам Майры, когда та вошла в гостиную. – Посмотри на туфли, как чудесно они подошли! Это же настоящая принцесса Будур [28] : ее несут по земле легкие изящные ножки – произведение всемилостивого Создателя!

Майра по-детски посмотрела вниз, на туфли с блестящими пряжками, и улыбнулась миссис Мейрик, а та подумала: «Трудно представить, что это дитя способно таить дурной умысел, и все же мудрые люди посоветовали бы проявить осторожность». Она улыбнулась в ответ и проговорила:

– Боюсь, в последнее время этим ножкам пришлось слишком часто выдерживать непомерную нагрузку. Но сегодня девочка отдохнет и составит мне компанию.

– Конечно! И расскажет много интересного, чего я не услышу, – проворчала Мэб, чувствуя себя так, будто только что начала слушать новый увлекательный роман и вот теперь вынуждена пропустить несколько глав, потому что пришло время идти на урок.

К этому времени Кейт уже отправилась на реку делать наброски, а Эми вышла из дома по хозяйственным делам. Миссис Мейрик хотела остаться наедине с Майрой, чтобы услышать ее историю – несомненно, печальную, но оттого в еще большей мере нуждавшуюся в сочувствии.

Этим утром маленькая гостиная выглядела особенно уютной. Солнечные лучи освещали реку, а в открытое окно в комнату проникал теплый воздух. Гравюры на стенах выступали молчаливыми свидетелями: парящая в сопровождении сонма херувимов Пресвятая Дева; величественная Меланхолия с ее торжественной вселенной; пророки и сивиллы; школа в Афинах; Тайная Вечеря; мистические сцены, где давно минувшие века казались запечатленным мгновением; внушающие почтение портреты кисти Гольбейна и Рембрандта; муза трагедии; дети прошлого века в играх и мечтах; великие итальянские поэты. Пережившая свою долю испытаний и сумевшая сохранить жизнерадостное выражение лица опрятная хозяйка сидела на их фоне, подбирая цветные нитки для вышивания. Хафиз мурлыкал на подоконнике, часы на камине мерно, неспешно тикали, а время от времени доносившийся с улицы стук колес лишь углублял царившее в доме спокойствие. Миссис Мейрик решила, что это спокойствие расположит гостью к разговору, и боялась разрушить атмосферу безмятежности своими расспросами. Майра сидела напротив в своей обычной позе – со сложенными на коленях руками – и сначала она медленно осматривала комнату, но вот наконец ее спокойный почтительный взгляд остановился на хозяйке и девушка тихо заговорила:

– Лучше всего я помню мамино лицо, хотя меня забрали в семь лет, а сейчас мне девятнадцать.

– Понимаю, – ответила миссис Мейрик. – Некоторые ранние впечатления оказываются очень сильными.

– О да, это самое раннее. Думаю, жизнь моя началась тогда, когда я проснулась, открыла глаза и навсегда полюбила мамино лицо. Оно было так близко, руки ее обнимали меня, и она пела. Особенно часто один гимн, а потом научила и меня. Мама всегда пела только иудейские гимны, а так как значения слов я не понимала, они казались полными нашей любви и счастья. Даже сейчас иногда я вижу во сне, как тянусь к маминому лицу и она целует мою ладошку. А иногда я вдруг начинаю дрожать от страха, потому что представляю, будто бы мы обе умерли, но потом просыпаюсь и некоторое время не могу прийти в себя. Но если бы я увидела маму, то сразу бы ее узнала.

– За двенадцать лет она могла измениться, – мягко заметила миссис Мейрик. – Посмотри на мои седые волосы: десять лет назад они были ярко-каштановыми. Дни, месяцы и годы оставляют глубокие следы на наших лицах и особенно в сердцах.

– Ах, я знаю, что мамино сердце отяжелело от тоски по мне. Но чувствую, как она обрадуется, если мы снова встретимся. Тогда я смогу показать, как ее люблю, и успокоить после долгих лет печали! Если бы это произошло, я бы забыла обо всем плохом и радовалась, что смогла выдержать лишения. Я жила в отчаянии. Мир казался злобным и порочным. Не хватало сил выносить косые взгляды и грубые слова. Казалось, что мама умерла и смерть – единственный путь к ней. Но в самый последний миг, когда я стояла у реки, мечтая, чтобы ее воды сомкнулись надо мной, и думала, что смерть – лучшее воплощение милосердия, добро пришло ко мне, и я поверила в жизнь. Странно, но я начала надеяться, что и мама тоже жива. А сейчас, когда я беседую с вами этим чудесным утром, покой и надежда наполняют душу. Мне ничего не нужно; я готова ждать, потому что надеюсь и верю. О, я так вам благодарна! Вы не подумали обо мне плохо, не стали меня презирать.

Майра сидела неподвижно, словно изваяние, а голос ее звучал тихо, но страстно.

– Дорогая, многие отнеслись бы к тебе так же, как мы, – ответила миссис Мейрик, глядя на вышивку сквозь набежавшие слезы.

– Увы, я таких людей не встретила.

– Но почему же тебя забрали у мамы?

– Ах, я так долго подхожу к объяснению. Ужасно тяжело говорить, но придется рассказать все. Меня забрал отец. Я подумала, что мы отправляемся на прогулку, и обрадовалась. А потом мы оказались на корабле и отправились в плавание. Я заболела и испугалась, что страдание никогда не кончится. Это было первое несчастье, и оно казалось вечным. Все-таки мы сошли на берег. Тогда я ничего не знала, не понимала и верила всему, что говорит отец. Он меня успокоил: пообещал, что скоро я снова увижу маму, – но мы приплыли в Америку, а в Европу вернулись только спустя много лет. Сначала я часто спрашивала отца, когда мы поедем домой. Старалась поскорее научиться писать, чтобы отправить маме письмо. Однажды отец увидел, как я вывожу буквы, посадил меня на колени и рассказал, что мама и брат умерли, поэтому в Лондон мы не вернемся. Я немного помню брата, помню, как он держал меня на руках, но он не всегда был дома. Я поверила словам отца, что самые близкие люди умерли. Представила, как они лежат в земле, и глаза их навсегда закрыты. Так он сказал. Я никогда не думала, что это неправда, и каждую ночь подолгу плакала в подушку. Мама часто приходила ко мне во сне, и потому я решила, что она живет где-то рядом, хотя я ее не вижу. Стало немножко легче. С тех пор я никогда не боялась темноты, а днем часто закрывала глаза или прятала лицо в ладонях, чтобы увидеть ее и услышать, как она поет. А потом я научилась делать это даже с открытыми глазами.

Майра умолкла и посмотрела в окно, на реку, с таким умиротворенным выражением, словно в этот миг ей явилось счастливое видение.

– Надеюсь, отец не был к тебе жесток, – заговорила миссис Мейрик спустя минуту, чтобы вернуть девушку из забытья.

– Нет, он баловал меня и старался учить. Он был актером. Потом я узнала, что слово «Кобург», которое он часто произносил, означало название театра. Но с театром его связывала не только игра на сцене. Отец не всегда был актером: прежде работал учителем и знал много языков. Думаю, что играл он не блестяще, зато хорошо управлял театром, писал и переводил пьесы. Долгое время с нами жила итальянская леди, певица. Они оба со мной занимались, а еще приходил учитель, который заставлял запоминать стихи и читать их вслух. Я много работала, хотя была совсем маленькой, а в девять лет впервые вышла на сцену. Я с легкостью все воспринимала и ничего не боялась. Но с тех пор раз и навсегда возненавидела ту жизнь, какую мы вели. У отца были деньги, и нас окружала роскошь. Постоянно приходили и уходили какие-то мужчины и женщины, все громко смеялись, спорили, щелкали пальцами, над кем-то подшучивали. Многие из них меня обнимали и ласкали, но в эти минуты я всегда вспоминала маму. Даже в то время, когда я ничего еще не понимала, мне не нравилось все, что нас окружало, и я любила уединиться и погрузиться в собственные мысли. Я очень много читала: пьесы, поэзию Шекспира и Шиллера. Отец верил, что я смогу стать большой певицей – мой голос считали удивительным для ребенка, – и нанял лучших учителей. Но я страдала из-за того, что он постоянно мной хвастал и часто заставлял петь, как будто я была музыкальной шкатулкой. Однажды, когда мне было девять лет, я играла роль девочки, которую бросили, но она этого не знала и любовалась цветами и пела. Я исполняла роль спокойно и даже с удовольствием, но аплодисменты и прочие театральные похвалы ненавидела. Успех никогда не приносил мне радости, потому что все вокруг казалось искусственным и холодным. Я тосковала по знакомым с младенчества чувствам – по любви и доверию. Мысленно я создала прекрасную жизнь, позаимствованную из книг и совершенно непохожую на ту, которую видела вокруг. Еще меня мучило, что на сцене женщины выглядели красивыми, добрыми, нежными, произносили чудесные слова, в которые не верили, а едва закрывался занавес, становились злыми, грубыми, завистливыми. Синьора однажды увидела, как я репетирую, и заметила отцу: «Майра никогда не станет настоящей артисткой: она не представляет, как можно быть кем-то еще, кроме себя самой. Пока это выглядит очень естественно, но скоро – сам увидишь – твоя дочь превратится в заурядную актрису: ни красоты, ни дарования». Отец рассердился, и они поссорились, а я сидела в одиночестве и плакала, потому что слова синьоры обрисовали то несчастное будущее, которое меня ожидало. Я не хотела быть артисткой, но этого от меня ждал отец. Вскоре после этого синьора от нас ушла, и он пригласил гувернантку, которая преподавала мне разные науки. Тем не менее иногда я все же выступала на сцене. Жизнь, которую мне приходилось вести, становилась все более ненавистной: хотелось уйти, но куда – я не знала. Я боялась мира, а главное, чувствовала, что нельзя бросать отца, и не хотела поступать неблагородно. Я думала, что дурной поступок заставит ненавидеть себя так же, как я ненавидела многих людей вокруг. К тому же если бы я поступила плохо, то потеряла бы тот счастливый воображаемый мир, где со мной жила мама. Вот что я чувствовала в детстве!

Майра снова замолчала и глубоко задумалась.

– Тебя никогда не учили следовать высшему долгу? – спросила миссис Мейрик. Не хотелось произносить слово «религия», так как она крайне смутно представляла, каким образом изменилась иудейская вера за долгие века.

– Нет. Я всегда знала одно: нужно поступать так, как хочет отец. В Нью-Йорке он не следовал правилам нашей религии и, по-моему, даже не хотел, чтобы я с ней знакомилась, но мама водила меня в синагогу. Помню, как сидела у нее на коленях и слушала молитвы и пение хора. Я очень хотела снова туда пойти. Однажды, еще совсем маленькой, отправилась на поиски синагоги, но потерялась и долго блуждала, пока уличный торговец не расспросил, чья я и откуда, и не отвел домой. Отец очень рассердился, да я и сама так испугалась, что отказалась от этой мысли. Когда синьора нас оставила, мы переехали на новую квартиру, хозяйка которой оказалась иудейкой. Вместе с ней я начала ходить в синагогу, читала ее молитвенники и Библию, а когда у меня появлялись деньги, покупала собственные книги, так как они помогали ощутить близость мамы: ведь она была очень набожной и соблюдала религиозные обычаи. Так я кое-что узнала о нашей религии и нашем народе. К тому времени я уже перестала расспрашивать отца о маме, и поняла, что он не всегда говорит правду и часто дает обещания, которые не собирается выполнять. Вскоре я стала подозревать, что мама и брат живы, хотя отец и сказал, что они умерли, чтобы я больше не просилась домой. Этот обман так больно ранил мне сердце, что с тех пор я не выношу ни малейшей лжи. Я тайно написала маме, помня название улицы, где мы жили: Колман-стрит, – и что наша фамилия Коэн, хотя отец называл себя «Лапидот», потому что такую фамилию носили его предки в Польше. Я отправила письмо, но ответа не получила и потеряла надежду. Жизнь в Америке продолжалась недолго. Неожиданно отец заявил, что мы собираем вещи и уезжаем в Гамбург, что меня обрадовало. Я надеялась оказаться среди других людей, к тому же хорошо знала немецкий язык. Некоторые пьесы могла повторить наизусть, а отец всегда говорил по-немецки лучше, чем по-английски. Тогда мне было тринадцать лет, и я казалась себе очень взрослой – знала невероятно много и в то же время совсем мало. Я часто жалела, что не утонула во время путешествия в Америку, но приучила себя страдать и терпеть. Что еще я могла сделать? По пути в Европу мне пришла новая мысль. В этот раз я не болела и много времени проводила на палубе. Отец выступал: пел и шутил, развлекая пассажиров, – и до меня нередко долетали отзывы о нем. Однажды я услышала, как один джентльмен сказал: «О, это типичный представитель племени сметливых евреев – не удивлюсь, если он окажется мошенником. Нет на свете другого народа, в котором мужчины были бы настолько хитры, а женщины – настолько красивы. Хотелось бы знать, к какому будущему он готовит дочку». Услышав этот приговор, я внезапно поняла, что все несчастья моей жизни оттого, что я еврейка, что до конца моих дней все вокруг будут думать обо мне плохо, и с этим придется жить. Странным образом, эта мысль принесла облегчение: мои личные страдания оказались частью бедствия целого народа, одной нотой в продолжавшейся долгие века печальной песне. Если многие представители нашего народа жили бесчестно и процветали в бесчестье, разве это не упало тяжким грузом на плечи порядочных евреев, которых презирали за грехи братьев? И все-таки вы меня не оттолкнули.

Последнюю фразу Майра произнесла совсем другим тоном, неожиданно подумав, что в этот миг должна не жаловаться, а благодарить.

– И постараемся избавить от несправедливого мнения со стороны других людей, бедное дитя, – ответила миссис Мейрик, позабыв про вышивание. – Но продолжай: расскажи обо всем, что произошло дальше.

– После этого мы жили в разных городах. Дольше всего в Гамбурге и Вене. Я снова начала учиться пению, а отец хорошо зарабатывал в театрах. Думаю, что из Америки он привез много денег; не знаю, что заставило его уехать оттуда. Некоторое время он был очень высокого мнения о моем пении, заставлял разучивать партии и постоянно выступать: мечтал о дебюте в опере, – но потом стало ясно, что мой голос никогда не станет достаточно сильным для театра, так что надежд отца я не оправдала. Мой венский учитель однажды сказал: «Не терзайте свой голос, он не годится для большой сцены». Отец испытал глубокое разочарование: в это время мы жили не очень богато. Я знала, что он меня любит и желает только добра, но боялась его расстроить и оттого не раскрывала ему своих чувств. Он никогда не понимал, что способно меня порадовать и сделать счастливой. Беззаботный по натуре, отец все воспринимал легко, так что вскоре я перестала задавать ему важные для себя вопросы: ведь он все обращал в шутку и даже высмеивал свой народ. Однажды, чтобы повеселить зрителей, комично изобразил, как иудеи молятся, и я не выдержала. Едва мы остались одни, я сказала: «Папа, ты не должен передразнивать наших соотечественников перед христианами, которые и без того их презирают. Представь, что бы ты почувствовал, если бы я начала копировать твои манеры, чтобы их развеселить!» В ответ отец только пожал плечами и, засмеявшись, заявил: «Дорогая, ты не сумела бы это сделать». Такое легкомысленное поведение стало главной причиной моего отчуждения: самые глубокие чувства и мысли я старательно от него скрывала. Насмешки над подобными вещами казались мне невыносимыми и доставляли адские муки. Разве наша жизнь всего лишь фарс, лишенный настоящего смысла? Зачем же тогда существуют трагедии и оперы, где герои совершают необыкновенные поступки и не боятся страданий? Я поняла, что стремление отца сделать из меня артистку объяснялось практичным желанием назначить за дочь самую высокую цену. Это открытие охладило мою любовь к нему и благодарность за заботу; с тех пор самым нежным чувством по отношению к отцу стала жалость. Он постарел и изменился. Утратил прежнюю живость. Думаю, окружающие относились к нему хуже, чем я: попросту не считали приличным человеком. В последние годы он часто сидел дома мрачный и молчаливый или рыдал – совсем как я в минуты тяжких переживаний. Тогда я обнимала его, а он прижимался ко мне и продолжал плакать.