Чтение онлайн

Уилбур, однако, не питал таких нелепых убеждений.

Но было бы более чем случайно отметить, что его первый поцелуй произошёл именно на этом мосту, и ощущение того, что губы Сэри так безоговорочно прижались к его губам, могло заставить его действительно плакать. Сердце Сэри - точнее, сама её душа - вращалось вокруг Уилбура так же верно, как луна вращалась вокруг Земли Бога. Впервые в жизни Уилбура встретили с непоколебимым принятием, а не отвращением; и это казалось больше, чем он мог поверить. Однако верьте, что он это сделал, поскольку преданность молодой женщины была настолько очевидна, что её подлинность не могла быть подвергнута сомнению. Не только его неестественный рост и шокирующий внешний вид, но и гораздо более сложные характеристики, так или иначе, наблюдались его юной любовницей. Например, присутствие его двадцати щупалец под рубашкой и змееподобная выпуклость хоботка, спускающаяся по левой штанине: эти черты наверняка привлекли внимание Сэри, так же как его нехарактерные гениталии и семя она уже заметила, но она не показала признака отвращения, шока или тревоги. И вот, в полдень тридцатого июля, они довольно горячо целовались под шатким деревянным навесом моста, в котором было лишь несколько отверстий, через которые мог поступать свежий воздух. Когда язык Сэри вошёл в рот Уилбура, он, не колеблясь, соприкоснулся с его собственным языком, который на самом деле был раздвоенным. Она даже застонала, когда устное расследование сделало это открытие, как будто нетипичность Уилбура усилила её возбуждение. Необходимо установить, что Уилбур не был, при любом толковании, интеллектуально проблемным, хотя большинство полагало, что он был связан с его деревенскими манерами, региональным разговорным языком и дефектами речи. Напротив, аспекты его отцовства в значительной степени позволили ему осмыслить длину, широту и глубину геометрических наук, квантового исчисления и присущих ему синтаксических систем, и, действительно, самые дальние границы даже самых комбинаторных математических тезисов - даже до такой степени, что такие, как Вильгельм Готфрид Лейбниц и сэр Исаак Ньютон, будут чувствовать себя совершенно неумелыми. Точно так же интеллектуальные способности гиганта можно было подвергнуть ещё меньшему сомнению из-за того, что он научился бегло говорить на латыни, греческом, санскрите, немецком (наряду со многими причастиями, которые больше не используются), нескольких провинциальных арабских языках, а также Акло, пнакотском и элтдаунском языках и ещё нескольких, не имеющих колыбели на земле. По мере того, как он подрос, в своих записях в личном дневнике - пусть и блестяще зашифрованных с помощью искусственного алфавита, изобретённого им самим - он решил писать на местном диалекте, чтобы оставить тень своей личности для любого, кто мог бы следовать его благоговейному почтению шагов, и он взял на себя довольно ленивую привычку неправильно писать слова в спешке, но это была всего лишь придирка. Факт оставался фактом: Уилбур Уэйтли был бескомпромиссным гением всех объективных наук, которых требовало его призвание.

Однако он не был гением в менее конкретных вопросах - например, в творчестве - а о пьянящих вариациях романтической и эротической тактики он знал очень мало. В этот день, однако, в самый разгар самых приятных и нежных объятий с Сэри, Уилбуру пришло в голову:

«Вот чёрт! Может, она хочет б'oльшего, чем просто, чтобы я воткнул в неё свой член? Мне нисколько не хотелось бы, чтобы она начала со мной скучать».

Поэтому, когда рот Сэри казался очарованным расхождением его языка, он накинул ей платье на бёдра и сказал:

– Эй, давай-ка!

И поднял её так, чтобы она села ему на плечи своей промежностью к его лицу. Мускусный запах и замысловатая морфология её влагалища заставили его трепетать от изумления, и именно тогда он приказал своему раздвоенному языку первым «взмахнуть кончиком» о нежную красно-розовую плоть её вульвы. Со временем он впустил язык прямо в смазанный канал внутри, с немалым очарованием. Визг радости и её руки настойчиво кружили в его волосах, это дало Уилбуру все гарантии того, что она не была негативно настроена. Зубья каждой «вилки» двигались независимо, вызывая ощущения, с которыми она никогда не была знакома; и по тому, как она задыхалась, извивалась и сжимала бёдра, Уилбур оценил, что она приближалась к краю оргазма без введения его странной спермы из его странного пениса. Именно здесь понимание Уилбуром женской сексуальной реактивности перешло в то, что можно было бы назвать «серой зоной», но, поскольку её ответные жесты принимали неизменно положительный характер, он просто продолжал поддерживать оральный процесс. Затем он позволил своему языку вытянуться до самого дальнего физического предела - нескольких футов - и развестись в стороны, что сделало это потусторонним. Один он развернул в крохотное отверстие, которое, должно быть, было её уретрой (когда он проникал в проток её мочевого пузыря, он обнаружил внутри острый и солоноватый вкус), а другой - в ещё более крохотное отверстие её цервикального канала. Это действие, казалось, спровоцировало в Сэри неистовое восходящее действие, которым она наслаждалась до состояния бреда, но через некоторое время он почувствовал необходимость проследить за тем, чтобы это действие ускорилось. Сначала он добился этого, быстро вытащив каждый язык из соответствующих отверстий, а затем полностью вытащив его, чтобы заставить их принять штопор, при этом заставляя их набухать в обхвате - действие, также разрешённое его земной анатомией. Вскоре свод влагалища Сэри был заполнен до мучительной жёсткости массой спиралей, которые расширялись и сжимались, одновременно толкаясь взад и вперёд. Молодая женщина свернулась клубком вокруг головы Уилбура, когда началась её кульминация, и когда она подошла к концу, она могла только задыхаться, плакать и дрожать на своём возвышенном месте. Ничто не радовало Уилбура больше, чем знать, что она довольна.

Однако к этому моменту его собственное возбуждение было почти мучительным, настолько он был увлечён ей. Он уже спустил штаны, что позволяло его хоботку бродить в пьяном виде; а затем он осторожно приподнял Сэри со своих плеч - его борода блестела, а рот был полон солёной жидкости - только для того, чтобы с большой ловкостью опустить её на свою эрекцию.

Один толчок внутрь и одно втягивание, и Уилбур пошатнулся под грузом своего оргазма, в то время как через несколько мгновений Сэри корчилась в другом собственном, что продлилось, словно наркотические спазмы, ещё тридцать минут, и этот процесс было слышно с того места под мостом, в котором они находились, должно быть, на всю верхнюю часть долины Мискатоник.

Уилбур бросал нервные взгляды туда и сюда, опасаясь прохожих, но, когда никого не было видно, он начал неторопливо выходить из-под моста. Хотя все оргазмы его женщины с ним были всепоглощающими, ни один из них не был сильнее этого. Сэри потеряла сознание, поэтому Уилбуру пришлось отнести её обратно к сараю с инструментами, как безвольный свёрток.

Но он был слишком доволен этим.

Глава тринадцатая

Возможно, несовместимое, но очень желанное появление Сэри в квинтэссенции существования Уилбура спровоцировало изменение его вышеупомянутого творческого дефицита. Его поведение по отношению к ней приняло довольно страстный и романтический оборот. Держать её за руку всякий раз, когда они отсутствовали дома, было жизненно важно для него, и это казалось столь же важным для неё. И не было ни прекращения, ни уменьшения радости, которая теперь овладела им. Они часто целовались и преследовали множество других способов физической привязанности, совсем не сексуальных по мотивам. Уилбур обнаружил, что восхищается одним лишь её видом, простым видением, будь она даже просто сидящей, небрежно разговаривающей или занятой какой-то мирской задачей. Начиная со второй ночи вместе - хотя они занимались сексом по крайней мере три раза за день - они спали, как будто привязанные друг к другу, настолько прочной была их связь. Каждое утро, когда они просыпались, Сэри, хихикая, настаивала, чтобы он сразу же вышел с ней на улицу - на ней не было ни тряпочки!
– а затем они продолжали целоваться до тех пор, пока не начинало восходить солнце, и она настаивала на том же в сумерках. В другую ночь - она не помнила, какую - именно Уилбур придумал, чтобы они отважились отправиться в центр пастбища Фрая и под величием луны и мерцающих звёзд занялись пылкой любовью.

В другой раз, после того, как снова занялись любовью, они прогуливались по живописной мощёной дорожке возле Биллингтонского леса. Настроение Сэри отражало невысказанное беспокойство, которое было таким:

«Господи Боже, что я буду делать, если потеряю Уилбура, и его найдёт какая-нибудь другая женщина?»

Эта перспектива, какой бы паранойской она ни была, вселила в неё вихрь горестных размышлений, потому что, если бы она потеряла Уилбура, никогда больше она не испытала бы таких ошеломляющих удовольствий, как она испытывала с ним, несмотря на всю свою разнообразную сексуальную жизнь, которая у неё была. Точно так же она вряд ли встретит такого доброго человека или кого-то, кого не оттолкнёт вид её лица. Уилбур, однако, беспокоился о том, что может означать её задумчивость, но он мог только догадываться.

– Я вижу что-то явно беспокоит тебя, Сэри, и я даже испугался того, что это может быть...

Выражение лица Сэри напряглось, и она притворилась:

– О, я в порядке, Уилбур! Я совсем не беспокоюсь...

– Я думаю, что со всеми этими прекрасными трахами, что мы делали, мож... может, ты беспокоишься насчёт того, что, ну, знаешь, это приведёт тебя к материнству?

Ход мыслей Сэри треснул, как тяжёлый сук.

– О, Уилбур! Мне бы это очень понравилось, я бы хотела этого! Я сделаю тебе малышей столько, сколько смогу, сколько ты сам захочешь!

Этим Уилбур увидел всю длину своего неверного толкования; и возникшее смущение легко отразилось на его лице.

– Чёрт, Сэри. Я только собирался сказать, что тебе не о чем беспокоиться, потому что забеременеть у тебя не получится.

– Ты не можешь?

– Нет, я боюсь, что не могу. Видишь ли, интимная часть меня отличается от парней здесь, так же как и моё семя. Моё семя такое, что оно не может заставить девушку родить ребёнка.

Глаза Сэри превратились в щёлочки.

– Как ты это знаешь?

– В той большой книге у меня на столе сказано об одной вещи, мой дедушка рассказал мне об этом, когда я был почти мужчиной. Слово, которое он использовал - ну, вероятно, слово, которое он знал, - было «несовместимо». Видишь ли, моё семя несовместимо с чревом женщин здесь. Значит, это не сработает - то есть моё семя.

Сэри попыталась понять это необычное слово, но вскоре сдалась.

Уилбур ещё немного продолжил:

– Э-э-э, дедушка сказал мне тогда: «Вилли, ты будешь дружить с девушками - и можешь поспорить - ты не сможешь сделать ни одной из них большой живот с твоим ребёнком», - но с этого момента Уилбур сократил то, что осталось от земного монолога своего деда, который продолжался: «Да, сэр, мальчик мой, ты можешь достать свой большой член и можешь трахнуть все эти чёртовы вёдра из Данвича. Один раз всунул, другой раз вынул, но ты НИКОГДА не сможешь их обрюхатить. Хм-м-м, ты можешь наполнить их своими сливками, как пекарь, заправляет проклятый канноли начинкой, и у них шансов вытащить ребёнка из своей вагины будет не больше, чем у муравья, который пытается тащить тюк хлопка! Это связано с тем, что твоя сперма НЕСОВМЕСТИМА с находящимися поблизости девушками...» - отсюда было и происхождение слова, которое Уилбур открыл.
– Надеюсь, ты не разочарована, Сэри. Так и будет со мной. Скорее всего, у меня не родится ребёнок с тобой... Нет шансов, ну, один шанс на миллион.

– Это как?

– Один на миллион, ну... это означает очень мало.

– Уилбур, родится ли у меня от тебя ребёнок или нет, я всё равно хочу, - просияла она, - я хочу быть с тобой!

Вот и всё, что касалось промежуточной информации.

Однако после того, как солнце зашло в последний день июля, Сэри, казалось, почувствовала образную тучу, расползающуюся над их личным царством, которая угрожала невыразимо подавить её радость, но она не могла понять, почему она вдруг стала размышлять об этом. Днём Уилбур проводил больше времени за своим столом, писал, а также изучал другие тайные бумаги на своём столе, а также некоторые книги, настолько устаревшие, что их переплёты даже не сохранились. «Тайны червя» - она смутно разобрала на одном титульном листе, а на другом: «Слово - это жизнь». Уилбур смотрел на эти рассыпающиеся фолианты так, словно смотрел на больного любимого человека. Тем не менее, не наблюдалось снижения яркости его отношения к ней - во всяком случае, уменьшения - но между слоями его безраздельного внимания Сэри очень сильно ощутила вышеупомянутую тучу - тучу, наверняка, беспокойства. В начале вечера она видела, как он ходил взад и вперёд перед большим домом, заламывая свои огромные руки, а однажды он открыл старинные замки на дверях и вошёл внутрь. Услышала ли Сэри приглушённое, но гигантское фырканье, а затем что-то вроде жалобного писка? В этом она была уверена, наблюдая через крошечное окошко, а затем она смогла отметить, что писк напомнил ей одомашненного зверя, находящегося в муках страдания, настолько печально исходило это звуковое излучение. Затем вышел Уилбур, снова запер дверь, только чтобы повернуться, со слезами на глазах и ещё более выраженным беспокойством на лице. Это действительно была безграничная забота, как для человека, глубоко погрязшего в страданиях внутреннего бедствия. Сэри не произнесла ни слова, когда он вернулся в сарай для инструментов, но вместо этого попыталась облегчить это невысказанное беспокойство, прикасаясь к его гениталиям своим ртом. Этот жест его очень успокоил, но потом он высказал сожаление, что должен оставить её, чтобы выполнить какое-то невысказанное бремя, после чего вышел из сарая и настоял на том, чтобы она заперла за ним дверь:

– Ничего страшного, но будь осторожна, помни, - и помчался в направлении Сторожевого холма.

К этому моменту страдания этого человека оставили Сэри в полном ужасе, но хотя она и подавила некоторые из них - теперь, конечно, не в силах сопротивляться - подбирая странную, бледную связку израсходованного семя Уилбура там, где он оставил его на полу после её акта фелляции, и вставляя связку в свою вагину. Это повлияло на ещё полчаса чистого плотского блаженства, воздействие которого потребовало ещё получаса, чтобы восстановить её чувствительность и моторику.