Чтение онлайн

Внутри стояла пугающая, мертвая тишина, я уже хотел уйти, думая, что Дары нет дома, как вдруг мне показалось, что в одном из кресел кто-то тихонько пошевелился. Пристально вглядываясь в темноту, залегшую вдоль стен, я разглядел маленькую фигурку, сиротливо свернувшуюся в кресле.

Я поднес спичку к каминной свече, и ее колеблющийся, неверный свет выхватил из темноты картину, при виде которой мое сердце чуть не разорвалось от жалости. Эта картина еще долго стояла у меня перед глазами и терзала мою совесть. Измученное лицо Дары было покрыто полосками высохших слез. Глаза, потемневшие от отчаяния, безучастно посмотрели на меня и снова закрылись от невыносимой усталости. Оглядев комнату, я увидел, что смятое постельное белье и все остальные предметы в ней лежат так же, как лежали, когда я уходил. Потом мне пришлось узнать, что, когда я ушел, она перебралась с кровати в кресло и так и сидела там, в полутемной комнате за задернутыми занавесками, все то время, пока меня с ней не было.

Когда я осознал, что я — причина всего этого горя, от отвращения к себе у меня из желудка горькой струйкой поднялась желчь. Но времени на то, чтобы предаваться стыду и самобичеванию, не было. Я постарался думать только о том, как все исправить. Первым делом я разжег огонь в камине, чтобы согреть комнату, надеясь, что это немного оживит одинокую фигурку в кресле. Потом решил приготовить чего-нибудь горячего.

Я поискал в буфете, но там не было ничего подходящего, кроме трех яиц, которые я и положил в кастрюлю с водой и поставил на огонь. Тут мне пришла в голову мысль, что, возможно, чтобы оживить ее, нужна не только еда — я сбегал в ближайшую таверну «Собачья голова» и вернулся с бутылкой бренди. Я снял сварившиеся вкрутую яйца с огня и, достав из ящика буфета ложку, попытался влить между губ Дары немного живительной влаги. В горло прошла только половина напитка — остальное пролилось ей на подбородок и на блузку. Но даже то немногое, что она проглотила, вскоре возымело действие. На ее щеки вернулся румянец, и через некоторое время она открыла глаза. Она, как слепая, провела пальцами по моему лицу, как будто хотела удостовериться, что глаза ее не обманывают.

— Элмер, милый, — прошептала она, — неужели это действительно ты?

Чувства переполняли меня, я был готов разрыдаться и смог только утвердительно кивнуть головой. Когда я отвернулся с намерением принести вареные яйца, она схватила меня за куртку и закричала:

— Нет, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня, Элмер!

— Не бойся, я тебя не брошу, — нежно и твердо ответил я. — Никогда больше я не брошу тебя. — И добавил, чтобы ее успокоить: — Я только хочу почистить тебе яиц. Тебе надо поесть.

Очистив яйца от скорлупы, я усадил ее к себе на колени и принялся маленькими кусочками отправлять ей в рот то, что приготовил. После того как она доела яйца, мы так и остались сидеть в кресле — она тихонько всхлипывала и прижималась ко мне, а я крепко и нежно ее обнимал.

Прошло немного времени, она перестала плакать и примерно на час задремала, временами глубоко вздыхая во сне. Проснувшись, она положила руку мне на лицо и прошептала:

— Поцелуй меня, Элмер. — Но прежде чем я успел ее поцеловать, она сказала: — Я хочу есть. Я очень проголодалась, Элмер, просто ужасно. У нас есть какая-нибудь еда?

Зная, что есть у нас было совершенно нечего, я поставил ее на ноги.

— Ты сможешь пройтись по комнате, милая?

Она довольно уверенно стояла на ногах, и, после того, как мы дважды обошли вокруг комнаты, я предложил вместе отправиться в таверну и выпить по кружке эля, закусив мясным пирогом. Она взяла меня под руку, подняла глаза и улыбнулась.

— О Элмер, ты ведь, правда, вернулся? Я все сделаю, как ты скажешь, только не бросай меня одну. Будь со мной. Ты обещаешь?

Ласково обняв ее за плечи, я пообещал ей, что больше никогда не брошу ее, потом открыл дверь и сказал:

— Ну, а теперь пойдем проглотим по куску горячего пирога. Уверен, после этого мы оба будем чувствовать себя намного лучше.

Перед дверьми таверны мы с Дарой чуть не провалились в поилку для лошадей, которую хозяин заведения специально приказал устроить в таком непривычном месте. Если кто-то начинал буянить, он брал пьяницу за шиворот, тащил его прямиком к этому корыту и окунал туда с головой до тех пор, пока тот не протрезвеет или не потеряет сознание.

В таверне было тепло и оживленно — народу собралось много, все болтали, переходили с места на место и веселились. Не успели мы наполовину управиться со своими пирогами, как какой-то мужчина огромного роста с широкими плечами и седыми бакенбардами с дружелюбным видом подошел к нашему столу и густым, мелодичным голосом весело пробасил:

— Вы вроде как недавно у нас поселились? Добро пожаловать. Меня зовут Владимир Аксаков. А вас как?

— Элмер Вэрли, — представился я, поднявшись из-за стола и пожимая его руку. — А это моя девушка. Ее зовут Дара.

Тепло, пища и бренди настолько оживили ее, что она одарила его одной из своих ослепительных улыбок. Владимир, похоже, был большой охотник до хорошеньких девушек. Он глаз не мог отвести от Дары и, надеясь, что за этой улыбкой последуют и другие, уселся напротив нас за наш стол.

— Хороши пироги? — спросил он.

Мы кивнули.

— С моими овощами они были бы еще лучше, но хозяин меня не слушает. «Если пирог с мясом, так он и есть — с мясом». Так он говорит, да… А если, мол, они захотят овощей, так пусть заказывают их отдельно. Но не в моих пирогах. — Он печально покачал головой и вздохнул. — Он упрямый парень, этот Гарри. Никогда меня не слушает.

Затем поднес ко рту свою огромную кружку и залпом опрокинул в себя половину ее содержимого. Когда он со стуком поставил кружку на стол, на его усах дрожали хлопья пивной пены. Он продолжал рассказывать о своей торговле, о своем магазинчике, в котором он каждый день торговал фруктами и овощами, снабжая дарами природы всех жителей Лейксайда, шутил по поводу своей нелегкой жизни и выражал надежду, что Дара будет наведываться за фруктами только к нему. Он был забавен и остроумен, но, как он ни старался вовлечь в разговор Дару, ему это не удавалось. Она была слишком увлечена поеданием пирога.

На лице Владимира ясно обозначилось разочарование от того, что он не произвел на нее впечатления, и я, посмеиваясь, дружелюбно сказал:

— Это бесполезно, Владимир. Она никого, кроме меня, не замечает. Она способна любить только одного мужчину, и этот счастливчик — я.

Он бросил на меня испытующий и насмешливый взгляд и, увидев на моем лице улыбку, откинул назад голову и разразился громким смехом. Громовые раскаты его хохота перекрыли стоявший в таверне гам и заставили всех присутствовавших оглянуться на нас, чтобы узнать, откуда раздается этот грохот. Собственно говоря, в том, что я сказал, не было ничего особенно смешного, но я все же был рад, что он легко воспринял мою неожиданную отповедь.

Я заметил, что оценивающе разглядываю его. Первое, что привлекло мое внимание, были его глаза. Бледно-серые, невозмутимые и спокойные, эти глаза находились в полном противоречии с его оглушительным хохотом и беззаботной болтовней. Я почувствовал, что за его шумными манерами прячется много думающий и, вероятно, упорный человек.

Когда я познакомился с ним поближе, мне довелось убедиться, что он действительно мог быть очень упорным и терпеливым, особенно, когда дело касалось женщины, которую он хотел соблазнить. Возможно, в этом и крылся секрет его многочисленных любовных побед — даже над самыми добродетельными из женщин.

Я хорошо помню, как дядя Эндрю, однажды сказал мне: «Никогда не пробуй слишком долго дразнить терпеливого человека. Потому что, когда у него наконец лопнет терпение, в нем пробуждается дьявол, его глаза наливаются кровью и жажда убийства отхватывает его». Так что я про себя решил, что, если Владимир когда-нибудь выйдет из себя, — надо держаться от него подальше.

На голове у него красовалась густая копна сивых волос; крупный нос картошкой выдавался на большом, выразительном лице, выражение которого беспрестанно менялось — от дурашливого пафоса до тонкой насмешливости. В общем, большой, дружелюбный, раскрывающий объятия русский медведь, с ручищами, в которых достаточно силы, чтобы этими ласковыми объятиями переломать тебе все ребра.