Чтение онлайн

— А, ну-ка, сын мой, подойди-ка сюда! Сейчас тебе говорю — подойди! Ты что ж это, Христа ради просишь, а сам Господа обмануть вздумал?!

Тот остолбенел, открыв от удивления рот, в котором поблескивали золотые коронки.

— У тебя ж. раб Божий, в суме четвертная лежит, да не одна, я-то знаю! У других и того нет, а не просят. И не стыдно тебе честных людей в соблазн вводить? Не стыдно защитников своих обирать? Сам-то, небось, белый билет себе справил, чтобы от воинского долга отлынивать, а? Ну, пошел прочь, лукавец!

Жалкий попрошайка, отмахиваясь, со всех ног бросился прочь, как черт от ладана, и, словно настоящая нечисть, растаял среди крестов. Отец Антипа строго взглянул и на офицера:

— А вы тоже хороши, господин полковник, раб Божий Владимир, себе и вовсе ничего не оставили? И в милостыни меру нужно знать!

Асанов окончательно убедился, что перед ним не просто священник, кладбищенского прихода, а прозорливый пастырь, к которому можно обратиться не только для отправления требы, но и за мудрым советом.

Отец Антипа на самом деле был опытный духовник и жизнь вел, можно сказать, подвижническую.

— Ваше преподобие! — снова заговорил Асанов, обеспокоенный тем, что батюшка сейчас уйдет, так и не услышав главного. — У нас ведь к вам есть дело особой важности, вопрос духовного свойства. Мы хотели обратиться прямо в консисторию, но теперь, я думаю, что и ваше слово, ваше мнение на этот счет поможет нам преодолеть сомненья, я бы сказал, просветит нас…

— Что же это за дело неотложное и многознаменательное, любезные мои? — с доброй иронией вопросил иерей, увлекая военных за собой с намерением попутно узнать, что могло так их озаботить.

— Видите ли, отец Антипа, я повторюсь, вопрос очень деликатный… В нашей части имело место, как мне кажется, настоящее чудо, иначе не скажешь. Понимаете, мы готовы свидетельствовать перед Крестом и Евангелием, что событие, произошедшее на позициях вверенного моему командованию полка, можно рассматривать только в свете религиозном, промыслительном, так сказать, в противном случае оно просто необъяснимо! Мы даже решили сначала, что это было явление нового чудотворца и хотели хлопотать о его причислении к лику святых, теперь, правда, обстоятельства несколько изменились и…

— Послушайте, господин полковник, давайте все по порядку, — остановил офицера батюшка. — Не волнуйтесь и рассказывайте спокойно. Значит, вы говорите о некоем необычном явлении. Где это случилось? При каких обстоятельствах?

— В начале этого года мой ударный полк был направлен на Юго-Западный фронт, в Галицию, в район Луцка. Там на позициях тогда были серьезные беспорядки из-за нового пополнения. Представьте, все наши силы готовятся к наступлению, а на одном участке настоящая смута — позор! Да, сказать правду, если бы только в одной части… Потери на фронте, увы, серьезные, и, что всего печальнее, — гибнут наиболее отважные, всё лучшие бойцы, а пополнение зачастую ненадежное — сначала студентов мобилизовали, а теперь и вовсе придумали для оборонных работ целые роты наскоро формировать из настоящих арестантов. Уголовный элемент даже, политические преступники попадают в действующую армию! Тот, кто это придумал (там, наверху), или безумец, или… Впрочем, не мне судить — эти люди когда-нибудь ответят перед Государем, перед Богом. Так вот, в подобной роте вспыхнули беспорядки: политические распропагандировали конвойный взвод, воры, разумеется, тоже не остались в стороне. Сначала солдаты отказались нести охрану, потом вместе с арестантами устроили «братание» с противником… Арестовали офицеров, и, если бы не мои ударники, вряд ли пощадили бы — сбесившаяся чернь! У нас-то с ними разговор был короткий, по законам военного времени — к дезертирам и преступникам снисхождения не проявляю… и приказ у меня имелся недвусмысленный — усмирить любой ценой, покарать!

Священник помрачнел:

— Казнили… Неужели всех?!

— Да в том-то и дело, что не всех. Здесь как раз начинается главное, то, что трудно истолковать иначе как высший промысл. Негодяи они, разумеется, были отпетые и проклинали все и вся. Даже перед смертью только единицы каялись по-христиански, но за одного просили, как сговорились. Заявили, что он, мол, в бунте никакого участия не принимал (это, кстати, и офицеры сразу подтвердили), осужден «невинно», будто бы даже других отговаривал, будто бы он для них не свой (так и говорили!), какой-то «блаженный», и даже прозвище его «Арсений — Божий человек». Сам этот Арсений — ни слова в свою защиту, только все молился. Я потом уже заметил, что Псалтырь он едва ли не наизусть знает!

— А ведь я, любезные мои, грешным делом сам иногда путаюсь в священных текстах, — признался отец Антипа, — Редкий дар у вашего солдата — видимо, из духовного звания!

— А вот и нет! Я в спецотделе при штабе армии справлялся: по документам — художник без образования, самоучка из небогатой семьи, хотя род, правда, древний, имеет дворянские корни. Из него, кстати, о прошлом слова было не вытянуть. Улыбался, действительно, как-то блаженно и говорил: «Да вы ведь и сами все знаете, ваше высокоблагородие. Что мне рассказывать?» Статья у него, между прочим, весьма серьезная была, политическая! Теперь я и сам думаю, что по ошибке осудили, а тогда сомневался, только все же решил не расстреливать, учитывая такое массовое заступничество, да и человека я в нем увидел сразу не «отпетого», как остальные, понимаете, батюшка? Первое время просто не знали, что с этим «Божьим человеком» делать, держали под арестом. Потом я все же приказал его выпустить, а в конце мая, когда наступление началось и полк стал нести потери, тогда и ему нашлось место в санчасти медбратом. Тут сразу и выяснилось, что у Арсения Десницына настоящий дар исцеления. Безо всяких специальных навыков начал такие чудеса в лазарете творить — ну просто кудесник какой-то! Я о медицине имею некоторое представление, еще на Японской насмотрелся всяческих ран и человеческих мук, видел операции в полевых условиях, но то, что творил он, раньше даже и представить себе не мог — не поверил бы, если бы своими глазами не увидел. Помолится, и за дело: пули «вытягивал» прямо через входное отверстие, без всякой хирургии — у него пальцы уникальными магнетическими свойствами обладали, необъяснимой тягой какой-то. Он ими и рваные раны от осколков заживлял. Казалось бы, сплошное месиво, а Десницын сведет руками края кожи, ловко так, прочитает при этом «Живый в помощи», и все на глазах затягивается. даже рубца не оставалось! Потом раненые признавались, что боли при этом никакой не испытывали — только тепло и сразу прилив сил. Да что говорить — я на себе его целительную силу испытал. У меня контузия была, еще с маньчжурских боев, с головой иногда творилось не передать что — врачи плохо помогали, а когда молва пошла про этого Арсения, подумал: «Может, и мне поможет». Объяснил ему свой, выражаясь языком медицины, анамнез, а он зачем-то попросил меня снять «шапку». Я не понял ничего, но просьбу исполнил. Взяв папаху, тот принялся нещадно колотить ее первой попавшейся палкой, приговаривая: «Болит не голова, а шапка, шапка, а не голова!» Я сначала оторопел, по-прежнему ничего не понятно. «Спятил он, что ли?» — думаю, но тут вдруг боль как рукой сняло; шум в ушах прекратился, равновесие восстановилось, и так посвежело в мозгу, будто родился заново. Десницын мне и говорит тоном проповедника: «Физическая рана, ваше высокоблагородие, — ничто по сравнению с душевной. По-настоящему кровоточит душевная рана, хотя это мало кому дано видеть. А боль необходимо только нарисовать и отпустить: нарисуешь реку — и боль по ней тут же утечет, изобразишь, скажем, воздушный шар, она взмоет с ним под облака и растает. Я давно это знаю, а откуда, сам не могу объяснить». Из этих слов я понял только, что он на самом деле может «укрощать» болезни. Егор вон тоже может свидетельствовать.

— Так точно, — охотно подтвердил ординарец. — Вы. батюшка, еще на мои зубы посмотрите — как у кавказца, чистый миндаль, а ить выбито было сколь — служба солдатская, всякое случается. И тоже «блаженный» заново вырастил, коренные, — не шучу! У нас одному ефрейтору палец оторвало, так Арсений ему новый нарастил, ей-Богу! — Он даже перекрестился для убедительности.

Отец Антипа задумался, стал разглаживать рукой бороду:

— По-научному, выходит, регенерация мышечной и костной тканей, так, что ли? Хм… Беспримерный случай! Нет, случается, конечно, вот Иоанн Дамаскин умолил Матерь Божию. и Та прирастила ему руку, но ведь то какой светильник веры был. великий преподобный, только здесь уж больно сомнительно… — И добавил строго: — А ты, сыне, не дерзай именем Божиим клясться, всуе не поминай — сам знаешь, грешно это!

— И все-таки, батюшка, не судите так строго, — заметил Асанов. — Он ведь правду рассказал.

Иерей, не в первый раз уже приложив руки ко кресту, отвечал с настороженной недоговоренностью:

— Ведь то-то и оно, сын мой, что на заговор похоже. Заговор вводит во искушение и соблазн. Уж больно сомнительное чудо, я мыслю, не от лукавого ли? А может, это просто знахарство?

— Ручаюсь, что не знахарство. Он так и светился истинною верою, отец Антипа. Никогда не замечал в этом «блаженном» лукавства, а вы бы видели, как он стоял на молитве, глаза бы его видели! У него над койкой в изголовье всегда висели иконки, особенно я запомнил образок Ангела-Хранителя. Ни у кого такого не видел, овальной формы на перламутре. Он говорил, что родительское благословение. Но, правда, пускался он порой в странные споры, мне самому это казалось искусительным и вредным — негодовал часто по поводу несправедливости в мире, говорил о чрезмерном богатстве одних и унизительной нищете других. Я, бывало, даже припугну его: «Это что ж ты, говорю, братец, революционную агитацию разводишь? Недаром ты по политической статье проходил, с огнем играешь, Десницын!» А он всегда одно отвечал: еще Христос проповедовал, ваше благородие: «не войти богатому в Царство Небесное, как верблюду в игольное ушко», и спор на этом заканчивался — не мог же я отрицать слова Самого Спасителя… Нет, ваше преподобие, человек то был православный, вне сомнения. Да и доказал это всем потом так, что всю жизнь будем помнить, — в противном случае мы бы к вам за советом не обратились…

— Ну, рассказывайте, рассказывайте тогда самую суть: чем же так прославился ваш подвижник? У меня не много времени, но, раз уж такое дело, я вас внимательно выслушаю, дети мои.

Владимир Аскольдович кашлянул, перевел дыхание и снова заговорил — видно было, что с волнением ему трудно справляться:

— Ну-с вот! Э-э-э… Произошло то, о чем я сейчас расскажу, в конце сентября после брусиловского прорыва — вы о нем, батюшка, не могли не слышать, тогда все газеты были полны победных реляций. Так вот, полк мой в эти дни находился под Жидачовом — есть, представьте себе, такое местечко в Карпатах, южнее Львова, хотя, сказать по чести, лучше бы его совсем не было и я никогда бы не узнал о его существовании, потому что именно там мы угодили в настоящую ловушку: зажали нас в ущелье — с одной стороны австрияки недобитые, с другой — германцы. Положение сложилось критическое, хуже некуда. Как в тихом омуте — полная блокада, а боеприпасы и провиант кончались, и самое главное — запас воды иссякал день ото дня. За всю войну такого цейтнота не помню! Солдаты хоть и не роптали, но отчаялись, стали пить какую-то болотную гниль, прямо под ногами черпали, процеживали. Сначала этим спасались, а потом началась дизентерия. Соседи наши на выручку не шли — черт знает, как сквозь землю провалились… Простите, батюшка! Прорыв был невозможен: или верная смерть, или верный плен. Вся надежда осталась только на небесное заступничество, но люди ведь тоже не из железа — офицеры, те, что помоложе, стали самообладание терять, а на фронте ничего хуже нет, когда у командиров сдают нервы. Один молоденький прапор, из мобилизованных, не кадровый, не выдержал — пулю в лоб пустил. Я ломаю голову, вспоминаю похожие переделки, в которых бывал, а выхода не могу найти — неужели, думаю, конец пришел моему ударному полку? Огонь и воду прошли, а тут, похоже, конец! Я, ваше преподобие, особенно Николая Угодника почитаю и в те дни взял за правило ежедневно читать ему акафист, а личному составу приказал каждый вечер перед сном возносить ему молитву — единственная надежда у нас тогда оставалась. Вот так и ждали, как наша участь разрешится, надеялись…

Я ведь регулярно отправлял разведчиков в расположение противника, но эти вылазки не приносили почти никаких результатов, а тут вдруг удача — взяли языка, да не кого попало, а старшего офицера из австрийского штаба и целую фуру с продовольствием, с которой он, по счастью для нас, следовал на позиции. Допросил его лично (язык, надо сказать, перепугался здорово), и выяснилось интересное обстоятельство: их кавалерийская бригада не имела постоянной связи с немцами, обложившими нас с другой стороны ущелья, и о планах друг друга они имели весьма условное представление, о том, что у нас все припасы на исходе и положение отчаянное, им тоже известно не было. Если бы я располагал большими силами, не раздумывая пошел бы со своими молодцами на прорыв, зная, что нам никто не ударит в тыл, но у нас в строю набиралось не более восьмисот штыков, а противника (я располагал проверенными данными) и с той, и с другой стороны по нескольку тысяч, да еще отборные части! В то же время нужно ведь было что-то решать. Собрались на совет с офицерами и решили все же прорываться с боем через австрияков: их было все ж меньше, чем германской пехоты, да и вояки они давно уже не те, что прежде. Зато мои солдаты набрались физических сил, а это чрезвычайно важно перед тяжелой схваткой и тоже делало наши шансы на успех не столь уж призрачными. На вечерней поверке личному составу было объявлено о предстоящем решающем бое как о единственной возможности выйти из окружения. Я сказал перед строем, что задача трудная, но ее нужно выполнить любой ценой — русскому солдату лучше умереть с честью, с оружием в руках за Царя и Отечество, чем от голода и болезней в этой западне, или, что всего позорнее, не сегодня-завтра оказаться в плену; в общем, приказал точить штыки и готовить чистые рубахи. Ударники мои не робкого десятка, но все давно устали от обреченности, а как услышали боевой приказ, сразу духом воспрянули — ответили дружным «ура!». И тут выходит из строя тишайший санитар Десницын, обращается по форме и объясняет, что напрасные жертвы ни к чему, а он «лично» берется устроить так, что вся операция пройдет без капли крови!