Чтение онлайн

— Что, барыне-то не полегчало?

Единственная подруга поднесла палец к губам и вышла на цыпочках в гостиную, увлекая прислугу за собой. Она решилась доверить балерину ее попечению, а сама собралась в ближайшую церковь заказать молебен о здравии болящей рабы Божией Ксении. Уходя, наказала Глафире никуда не отлучаться от барыни, всячески ухаживать за ней, если та вдруг пробудится.

— Я не бестолковая какая, сама, небось, знаю! — обиженно воскликнула девушка, протянув бывшей певице пятиалтынный [279] . — Вот, от меня тоже свечи поставьте. А так будьте покойны-с! Не ради одного жалованья служу — мне тоже они, чай, как родные.

С уходом Марии Ксения почти сразу внезапно поднялась с постели — почувствовала, как живительное тепло разливается по телу и чудесным образом возвращаются силы. Она накинула пеньюар и, к удивлению Глаши, умильно наблюдавшей за ней, закружилась по комнате. «Чудо! Неужели я выздоравливаю? — поражалась собственному порыву балерина. — Пожалуй, что так к вечеру я обрету прежнюю форму и тогда не подведу никого!» Ей показалось, что она уже готова простить Арсению его дерзость: «Этот поступок с иконой — нелепость! Наверное, на него нашло что-то и теперь он, может быть, кается сам… Господи, неужели я сегодня смогу танцевать?» Волна вдохновения повлекла Ксению к пианино, она уверенно взяла несколько аккордов и приятным сопрано запела алябьевского «Соловья». Бесхитростную импровизацию прервал грубый телефонный звонок. Незнакомый, нагловатый голос «доброжелателя» сообщил «приятную новость»: у балерины Коринфской прямо на сцене во время спектакля «между прочим» случился эпилептический припадок. После этого «откровения» в трубке раздался злорадный смешок, и связь оборвалась. Самое неприятное заключалось не столько в том, что Коринфская была единственной возможной заменой Ксении в «Лебедином», главное — ей опять стало невыносимо тоскливо, а в словах «доброжелателя» послышался издевательский, неприкрытый намек на безвыходность ее положения, наконец, балерину просто охватил панический страх. Недуг вернулся, словно пять минут назад не было чудесного просветления. Возобновилась горячка, Ксения еле добралась до постели, вся дрожа и беспрерывно шепча молитвы.

Мария, вернувшись, с порога радостно сообщила, что заказала у Вознесенья молебен с акафистом Чудотворной «Утоли моя печали», и «уж теперь Ксеничка непременно пойдет на поправку». Однако зареванная Глаша кое-как объяснила, что произошло в ее отсутствие, и теперь барыне гораздо хуже прежнего. Тут снова задребезжал телефон, и Мария, будучи вне себя от возмущения, приготовилась дать решительную отповедь наглецу. Звонила секретарь самого директора и просила к телефону Ксению Павловну.

— Я не буду ее беспокоить. Ей очень плохо, ей вредно разговаривать.

— В таком случае передайте ей информацию от имени директора: мадемуазель Светозарова обязана выступить сегодня вечером в спектакле «Лебединое озеро».

— Она не сможет выступать. Она больна, вы русского языка не понимаете?

— Тогда пусть она в ближайшее время перезвонит господину директору и сама объяснится, — на этом секретарь повесила трубку.

Марии предстояло, как и накануне, провести беспокойную ночь в ожидании перелома болезни подруги — должна же была помочь соборная молитва Богородице, да и врач ведь не сказал, что у Ксении что-то серьезное, обещал улучшение. Колыбельных Мария не знала, но зато прекрасно помнила свой прежний репертуар и убаюкивала свою «бедную деточку» сладкозвучными оперными ариями и камерными романсами ушедшей молодости. Так и не сомкнула глаз, пока темный занавес зимнего петербургского неба за окном не превратился в застиранную белесую кисею, едва тронутую синькой.

Утром Глаша заставила бывшую певицу прилечь в гостиной на диване — хоть какой-то отдых, сама же заняла место сиделки. Больную не смели тревожить: радовались, что та с самого вечера спит, не впадая в горячку, — значит, наберется сил, окрепнет. Ксении снилось, что она блестяще исполнила всю партию Одетты-Одиллии — три акта! В зале овации, на сцену летят букеты, кругом цветы, цветы… Живой, яркий свет, и ее глаза встречаются с другой парой горящих глаз, полных восторга и нежности, высокой любви и участия. Невозможно понять, чей это взор — Арсения или самого Святителя Николая? В этот миг балерина пробудилась и увидела над собой участливо склонившуюся горничную:

— Барыня, голубушка наша, проснулись?! Никак лучше вам? Сейчас мы супчик куриный скушаем, а то куда ж это годится — второй день один голый чай! Мигом я!

— Где Мария Георгиевна, Глашенька? — она смутно припоминала, что было вчера.

— Здесь, как же-с — не отлучались никуда. Верная товарка у вас! Часок передохнула, гляжу, она уж на ногах. Да вот и сама.

Глаша ускользнула на кухню, а подруга уже стояла на ее месте, улыбаясь, точно добрая фея.

— Мария Георгиевна, вы ведь устали, наверное? Я так благодарна…. Который сейчас час?

— Три пополудни. Сегодня вы молодцом, красавица моя, — ну и слава Богу!

Ксения встрепенулась, села в постели, сама поглядела на часы — удостоверилась:

— Выходит, я столько времени все спала! Как же спектакль-то без меня, был ли, и кто тогда танцевал? Нужно бы узнать…

— А зачем это? — Мария уже все узнала, позвонила в театр, и там сказали, что «Лебединое озеро» вчера отменили, однако балерину она расстраивать не стала. — Справились как-нибудь. Главное — это уже в прошлом, с глаз долой — из сердца вон! Видно, все обошлось.

Ксения облегченно вздохнула:

— Я тоже так думаю: мне сейчас приснилось, будто все так хорошо!

Она встала, проворно оделась и вышла в гостиную. Там уже ждал легкий диетический обед на три персоны: бульон с гренками, куриное суфле и десерт. Ела Ксения с аппетитом, а верная наперсница с горничной, составившие ей компанию, наблюдали за этим, украдкой переглядываясь, дескать, тревоги позади и теперь все пойдет своим привычным чередом. Вставши из-за стола, как положено, возблагодарили Господа. Когда из прихожей послышался звонок в дверь, три не столь уж схожие по характеру женщины испытали одно и то же: мгновенный испуг и чувство досады, что нарушена зыбкая домашняя идиллия.

Оказалось, рассыльный принес запечатанный конверт, помеченный только двумя словами: «Г-же Светозаровой». Перекрестившись, непослушными пальцами Ксения надорвала конверт и беззвучно, одними губами прочла краткое послание на официальном бланке Мариинского театра. Мария с Глашей, затаив дыхание, ожидали, что же скажет балерина.

— Директор срочно вызывает для серьезного разговора. Впервые подобный официоз, — объявила Ксения. — Тревожно мне что-то… И как я туда явлюсь такая?

Ничего хорошего от этой «аудиенции» она не ждала: «Вчерашний спектакль, видимо, все-таки провалился, и в провале хотят обвинить меня! А если дело в чем-то другом, тогда в чем же? Зачем-то понадобился неотложный разговор — явно не для того, чтобы выразить искреннее сочувствие по поводу моего нездоровья». В общем, не было ни желания, ни сил идти, но манкировать директорским вызовом значило бы не просто осложнить отношения с администрацией, а еще и прослыть капризной особой — только этого Ксении не хватало для полной потери самообладания!

В растерянности она посмотрела по сторонам и вдруг увидела на туалетном столике… княжеский ларчик, оставленный в театре во время последней репетиции! Жуткий страх грозил заполнить все ее и без того истерзанное существо. Исходивший от подарка дух ладана теперь уже не казался ей просто напоминанием о каком-нибудь сосновом боре — у бедной Ксении возникла навязчивая ассоциация с панихидой. «Этого еще не хватало! Откуда ему здесь было взяться?! Нужно немедля ехать в театр — думать о сцене, о спектакле, а эта жуть, это наваждение забудется само собой». Она немедленно позвала Глашу и, стараясь даже не смотреть на шкатулку, распорядилась:

— Вот возьми-ка, Глафира, и выброси на помойку. Слышишь, не забудь — непременно выброси эту гадость!

Горничная послушно кивнула и спрятала «гадость» в бездонный карман передника.

Слегка пошатываясь, балерина все же оделась при помощи Глаши и, несмотря на категорические протесты пекущейся о ее выздоровлении многоопытной подруги, закутанная верблюжьей шерсти шарфом и напоследок многажды перекрещенная, все же выбралась в сопровождении Марии в самую непогоду на улицу.

Через несколько минут горничная уже собралась выносить мусор, но «ненужный ларчик» привлек ее внимание сразу, как только она его увидела, и теперь девушка решила посмотреть — что же там может быть такое, чтобы барыне понадобилось срочно выкинуть. От неожиданности Diania застыла с открытым ртом: внутри на бархате ослепительно сверкал огромный причудливой формы алмаз — сердце в радужной россыпи драгоценных сердечек, искусно оправленных в червонное золото.