Чтение онлайн

— О, конечно, ваше сиятельство, я весь к вашим услугам! — Звонцов с готовностью кивнул.

— Как ты сказал? — коммерсант с подозрением посмотрел на Звонцова. — Что это тебе в голову взбрело? Хозяин, понятно?! Впрочем, шут с тобой. Называй меня просто Евграф Силыч.

Значит, ты, Звонцов, понимаешь — тебе от меня на том свете не спрятаться, — снова пригрозил купец. — Но если сделаешь одно дело, подумаю, может, прошу тебе долг. Слушай внимательно, таракан академический: будешь с натуры писать портрет одной благородной дамы, но сделать это ты должен так, чтобы она была уверена: художник — я сам! Понятно? Я — большой русский художник, который подписывает свои холсты монограммой «КД». Так что не удивляйся: для дамы я — князь Дольской и твои старые картины, конечно, представлю ей как свои.

Звонцов несколько опешил от столь странного авантюрного предложения. Ему не было жалко проданного чужого имени, но он не мог взять в толк, как это можно перевоплотиться в Смолокурова, и растерянно молчал.

— Ничего ты, я вижу, не понял! — И заказчик терпеливо разъяснил, что в его собственном особняке все уже готово для работы, что модель ждет первого сеанса.

— Твое дело портрет писать, а уж об остальном я позабочусь. Нашел тебе место укромное: и обзор хорош, работать удобно, и, главное, та, что будет позировать, подвоха не заметит. Было бы рвение с твоей стороны и осторожность — знакомить я вас не собираюсь, совсем это ни к чему. Буду стоять перед моделью с палитрой и кисточкой по холсту мазать — ей не будет видно, что я там малюю, но зато к концу сеанса будешь заменять мою мазню своим холстом, чтобы результат был для нее налицо, работа, дескать, продвигается. Да ты внимательно слушай и не делай больших глаз — из моих слов ничего не упусти, здесь все хитро и важно!

Смолокуров взглядом барышника, оценивающего рабочие качества ломового жеребца, посмотрел на «художника» и тоном, не терпящим возражений, стал объяснять, что ему требуется:

— Слушай, что я тебе сейчас скажу, и не вздумай перебивать! Я детально изложу все, что касается моей, то есть, считай, нашей с тобой творческой кухни — проделаешь все в точном соответствии с моими указаниями. Повторяю, Звонцов, слушай внимательно, ничего не упусти! Итак, первый сеанс: у меня на мольберте чистый холст. Я усаживаю даму на расстоянии, напротив, и начинаю малевать на холсте, делая вид, что непринужденно пииту. Что я буду вытворять с этим холстом, тебя не касается. Так я стою перед ней с кистью, развлекаю ее попутно светской беседой, а она убеждена, что идет живописная работа, потому что моей мазни не видит. Ты же — слышишь или уже заснул? — так вот, ты из укромного места (так тебя спрячу, никто не заметит, и обзор обеспечу великолепный!) делаешь в это время настоящий, детальный рисунок по холсту, то есть все как полагается. Кстати, мы заранее с тобой договоримся о продолжительности сеанса, ну там, час или больше, впрочем, будешь писать столько, сколько потребуется, но уж за это время будь любезен написать в лучшем виде. Затем я увожу даму на перерыв и делаю так, что холста она не увидит, — сошлюсь на то, что показывать незавершенный этап работы не в моих правилах. В перерыве ты, сударь мой, заменишь на мольберте мои художества своим холстом и можешь отправляться восвояси, пока тебя не вызовут. Затем — не отвлекайся, Звонцов! — мы с дамой вернемся, и на этот раз я уже буду изображать работу, не касаясь холста, чтобы не испортить твое бесценное творение. Через часок приятного общения я наконец показываю ей, что у меня, то есть у тебя, вышло. Ты так не напрягайся, Звонцов, — вон пот на лбу выступил, не надо так — но внимать внимай и запоминай все! К следующему сеансу готовиться будешь тоже у меня…

— Что значит готовиться? — вырвалось у Звонцова, который предполагал, что у купца все будет заранее заготовлено и продумано.

Смолокуров побагровел и рыкнул:

— Я же сказал — не перебивать!!! Разумеется, готовиться — не значит краски замешивать и холсты натягивать. Твое дело — живопись, вот и будешь писать копию с собственной работы у меня на дому, чтобы, когда дама придет во второй раз, работать в своем тайнике по этой копии.

Звонцов, ничего не понимая, выпученными глазами смотрел на купца.

— Ну и непонятливый ты, братец, тупица просто! А что неясно-то? Любая дама любопытна от природы или от Бога — это уж как тебе угодно — а значит, наверняка опять захочет полюбоваться на прежнюю работу, и мне потом, выходит, придется мазать прямо по твоему художеству. Я ведь не фокусник, не кудесник, подменить уже ничего не смогу! Понял теперь, что копия тебе нужна, а не мне? Вот, значит, и будешь по ней писать, — промышленник как-то нехорошо, двусмысленно подмигнул должнику. — Так, значит, и пойдет: каждый раз я буду портить холст предыдущего сеанса, а ты, как уже бестолковому сказано было, будешь по его копии усердно работать, а настанет перерыв, ты уже, брат, спеши испорченный холст заменять новым, более прописанным, и так до полной, как Петр Великий говаривал, виктории, до победного конца! Но не дай Бог заболеть вздумаешь или соврать, что болен, на сеанс вздумаешь не прийти, еще какой-нибудь фортель выкинешь, я с тебя, Рафаэль ты мой, шкуру живьем спущу и буду друзьям как охотничий трофей показывать! В общем, братец, буду я портить твои холсты, ибо необходимо, а твоя наиважнейшая задача растянуть всю эту церемонию, то бишь живописание свое, значит, напишешь столько холстов, сколько мне нужно. Куда их девать, это мое дело. Сеансов тридцать будет достаточно, верно я подсчитал? Шестьдесят подрамников, кстати, уже заказано. Может, ты мне больше картин должен? Или хватит? Вот теперь, кажется, все. Да! И чтобы ни одна душа об этом «предприятии» не знала, дело чрезвычайно секретное. Вижу, не нравится мой план?

— Но позвольте! — Звонцову не хватало воздуха, он и хотел было сдержаться, но уж больно непонятно и возмутительно все выглядело. — Евграф Силыч, сами посудите — к чему делать копию? Давайте я буду писать один холст. Вы вполне могли бы писать всегда по чистому планшету, а потом, как договорились, я буду подменять ваш, э-э-э, результат своим холстом. Это ведь разумно! А даму попросите уж как-нибудь умерить любопытство — разве так необходимо смотреть на то, что уже видела, во второй раз? Так ведь все как по маслу пойдет, а иначе… Вы даже не представляете, какая сложная у вас схема, и нужный результат в этом случае просто недостижим! Каждый следующий сеанс будет отодвигаться от предыдущего все дальше и дальше — только попробуйте, прикиньте, сколько времени уйдет на все, да к тому же, простите, псу под хвост! Работа кропотливейшая, технология такая, что нужно постоянно накладывать краску слой за слоем, а ведь нужно, чтобы слои просыхали, да еще на двух холстах! А вы знаете, при элементарном подсчете выходит, что один холст будет жить всего два сеанса, для того, чтобы после третьего то, во что я буду вкладывать душу, вы выкидывали в мусор! Чтобы писать эти проклятые копии, мне придется у вас дневать и ночевать — представляете, сколько времени я должен буду писать, скажем, пятьдесят девятый холст?! Ведь вы же хотите сами следить за работой, а понимаете ли вы теперь, что это практически нереально? — «Художник» уже совсем осмелел, раскипятился. — Да ведь это просто изощренное издевательство! Я дворянин, в конце концов, и честь имею, а вы меня унижаете этим сизифовым трудом… Побойтесь Бога, помилосердствуйте, в конце концов, скажите, что это шутка, Евграф Силыч…

Звонцов чуть не заплакал.

Смолокуров стукнул по столу кулачищем:

— Хватит жертву из себя изображать! Это я по твоей милости потерял уйму денег и времени, и ничего я тебе не предлагаю, а требую! Быстро же ты, дворянин без двора, забыл про свой «долг чести», ну так я тебе сейчас напомню…

Купец схватил Звонцова за отвороты шлафрока [121] и приподнял над полом.

— Не стоит, — поспешно произнес скульптор, чувствуя, что внутри у него что-то оборвалось. Ему было предостаточно недавних побоев и глумления.

Вячеслав Меркурьевич покорно молчал — это было молчание бесправного раба. Это был моральный триумф Смолокурова. Поначалу он наслаждался сознанием своей полной власти над человеком, но в то же время понимал, что сам нуждается в этом человеке, что этот художник — главное средство для достижения его заветного страстного желания, и не следует испытывать на прочность чужое достоинство, нельзя перегибать палку Неожиданно для Вячеслава Меркурьевича он вдруг переменил тон разговора:

— Что-то вы, Звонцов, совсем раскисли. Мужчина вы или нет? Мне не нужен художник, у которого кисти будут валиться из рук. Знаю я, о чем вы думаете: нищета, голодное существование. Выкиньте из головы все попечения о хлебе насущном. Это не должно вас беспокоить: не забывайте, что имеете дело с серьезным человеком. Уж я как-нибудь позабочусь о вашем благополучии, только добросовестно исполняйте заказ. Мне нужна эта женщина, ее благосклонность, и если с вашей помощью я добьюсь ее, то, попомните мое слово, — еще будете меня благодарить! Это может стать выгодной сделкой.

Теперь скульптор смотрел на заказчика по-другому: душу его еще холодил почтительный страх, но там же одновременно просыпался и меркантильный интерес.

Он даже подумал: «Еще посмотрим, для кого в конце концов окажется выгоднее этот заказ!» Впрочем, исполнение портрета имело дополнительную сложность, о которой Смолокуров не мог и догадываться. Как скульптор Вячеслав Меркурьевич недурно рисовал, а вот писать маслом ленился и толком не умел, мыслил, так сказать, выпуклыми, осязаемыми образами. Но это его не столь уж и волновало, ведь утром он приготовился к самому худшему, а теперь перед ним опять открывалась определенная перспектива, к тому же Вячеслав Меркурьевич никогда не забывал, как виртуозно владеет кистью Арсений Десницын.

В общем, нетрудно догадаться, куда направил свои стопы Звонцов, когда его наконец оставил могущественный заказчик. Конечно, путь его лежал на Васильевский. Благодаря общедоступному трамваю, который экономный ваятель предпочитал всем видам передвижения, от своей первой Коломенской части он добирался до заветного места всего за каких-нибудь двадцать минут. Когда скульптор в очередной раз заявился к художнику, тот едва смог сдержать раздражение. Сене все еще было больно любое напоминание о его погибших картинах, а мысль о том, что все нужно писать заново, вообще лишала его покоя. Он старался отвлечься, занять себя чем угодно, только бы не думать об этой кабале, а тут опять Звонцов — ясно же, по какому поводу!

— Ты по поводу нового заказа? — уныло спросил Арсений, хотя скульптор не успел еще и рта раскрыть. — Что твой всемогущий купец — тоже в чем-нибудь с масонами сошелся?

Звонцов тут же преподнес ему новый «сюрприз»:

— Да они вообще не желают иметь дела ни с каким купцом! Видно, не хотят привлекать к себе лишнее внимание — как всегда, все в тайне. Их «мастер» опять прижал меня к стенке! Те жалкие деньги, что удалось собрать за три дня, я ему отдал, но теперь у него другие условия, совсем другие. Теперь ему нужен портрет. Один женский портрет… Не беспокойся только, сначала я сам сделаю рисунок, а потом уже ты начнешь с него писать. У тебя должно получиться неподражаемо!