Чтение онлайн

Во время перерыва Сержик поменял холсты, да еще и предусмотрительно положил сверху лист картона. После возвращения в мастерскую князь продолжил работу, все так нее свободно бросая мазки, но теперь уже на картон. По окончании сеанса, невзначай убрав «живописный» лист, он предложил полюбоваться прописанным холстом. Взору Ксении открылся первоначальный результат работы Арсения.

— Мне кажется, вы подметили такое у меня в душе, что я всегда стараюсь скрыть. Как вам это удалось? Неужели глаза действительно зеркало души? — удивилась девушка.

— Так оно, видимо, и есть, — подтвердил «живописец». — И потом я ведь как-никак художник и обязан видеть за внешностью самое суть, иначе, извините, дежурная фотография выйдет, а не портрет.

Скульптор не спал всю ночь, ворочался, гадал: «А вдруг ЕМУ не понравится то, что Арсений написал? „На аудиенцию“! И зачем это я ему вообще понадобился — окончательно закабалить?! Нужно было сразу ехать вместе с этим мерзавцем Сержиком». С утра бедняга дрожал как лист осиновый, но напрасно: автомобиль даже не пришлось долго ждать, а по любезности шофера нетрудно было догадаться о благорасположении заказчика.

Довольный Звонцовым, Евграф Силыч отсчитал ему несколько «катеринок» [137] за усердие:

— Вы бы так же лихо с иконой управились, дорогуша, не было б вам цены. Кстати, уже, наверное, за нее принялись?

Скульптор, как всегда, поспешил соврать:

— Ну разумеется! Доску залевкасил, прорись сделал и теперь…

— Теперь выкиньте все это к чертовой матери, — спокойно, сложив на груди руки, распорядился купец.

Звонцов взопрел:

— Ну знаете!

— Не волнуйтесь так, — заказчик уже держал перед ним большой прямоугольный сверток. — вот вам доска. Николу напишете именно на ней, а не на чем попало! Мне ее монахи привезли специально для этой цели.

— Как вам будет угодно.

Звонцов пожал плечами, подумав: «Мне-то что за дело? Пусть Арсений разбирается».

Авантюра набирала обороты. Сеанс следовал за сеансом. Арсений не подводил, а Сержик пунктуально приезжал за холстами, больше не выказывая недовольства ролью посыльного. Богатый воздыхатель периодически телефонировал Ксении:

— Представляете, сегодня никак не мог заснуть: почему-то вспомнилась юность, былые мечты, надежды, да еще белая ночь за окном. Бродил по дому — хоть бы одна родственная душа в этом пустом склепе! Выпил… Не подумайте дурного — снотворные порошки выпил — не помогает, рвется душа наружу. Вдруг стихи вспомнились:

Я ведь раньше преклонялся перед Фофановым, и не только из моды (в девяностые годы кто не читал Фофанова), но думал, все забыто, а оказывается, в памяти отпечаталось! Знаете, как там дальше:

Вот вспомнил и — не поверите! — только после этого уснул. Мне кажется, это вы заново пробуждаете меня к юности!

«Да. Совсем, совсем одинокий, неприкаянный человек!» — поражалась легковерная балерина, не подозревая, какая сеть плетется вокруг нее.

Ксения только что освободилась после дневной репетиции. Такова участь балерины — тяжелейший труд, перемежающийся редкими часами отдыха, да и выбор отдыха зачастую остается не за самой артисткой.

Теперь же она пребывала в неопределенности: как распорядиться неожиданно появившимся свободным временем?

Однако замешательство прошло, как только Ксения услышала где-то в отдалении явственные звуки скрипки. Вероятно, они доносились из зала — играли что-то знакомое. Балерина, не переодевшись, прошла лабиринтом переходов к сцене. В щель между занавесом и кулисой виднелся неяркий огонь свечи, именно там, в оркестровой яме, музицировал одинокий скрипач. Ксения отодвинула край тяжелого занавеса и, не задумываясь, как бы повинуясь проникновенной мелодии, вышла к свету, еще не видя маэстро:

— Здравствуйте! А я вдруг услышала скрипку и не смогла удержаться, так захотелось узнать, кто здесь священнодействует в совершенном одиночестве. Вы так самозабвенно играли, я не помешала?

Навстречу балерине поднялся высокий мужчина, положил инструмент на стул перед пюпитром, рядом с горящим трехсвечником. Это был не кто иной, как князь Дольской. Князь в шутку смутился и несколько ссутулился, изображая растерянность вчерашнего выпускника консерватории, которого застали в момент творческого уединения.

— Очень рад познакомиться с вами, мадемуазель Светозарова. Вы меня не знаете, конечно, — я в оркестре всего несколько дней служу, но давно уже поклонник вашего творчества. До сих пор созерцал вас с галерки, в бинокль, а теперь вот вижу совсем близко. Ваш последний спектакль перед гастролями меня так поразил — это незабываемо, — по-детски улыбнувшись, приглашая поучаствовать в необычной игре, подмигнул князь. — Значит, вы тоже пришли репетировать?

Ксения и вправду несколько смутилась, но при этом была приятно удивлена — откуда здесь оказался князь, кто его сюда пустил? И, с невозмутимым видом охотно вступив в игру, произнесла ему в тон:

— Да вот — не удержалась, как видите. А вы отчего решили, что я намерена сейчас репетировать?

— Не знаю — вы в пачке, ну я и подумал… Разве не так? Я вот тоже упражнялся, увлекся. Даже не представляю, который сейчас час.

Ксения сказала, что уже поздно, но это неважно, а наоборот — очень кстати, что он задержался, и попросила, если его не затруднит, аккомпанировать ей во время занятия. Было интересно вызвать Дольского на импровизацию.

— С удовольствием, мадемуазель Светозарова! — Было заметно, что «новый» скрипач даже не ожидал такого предложения и не смог скрыть улыбку. Они поспешили в репетиционный зал. Дорогой музыкант говорил о своих впечатлениях:

— А я всегда поражался вашим рукам, они у вас такие…

— Только не о руках! Не нужно — я вам не позволяю, — мягко предупредила балерина. Она продолжала вести себя так, будто они раньше не были знакомы.

— Но как же? — князь удивился, растерянно заморгав. — Я не могу не восхищаться, когда вижу красоту. Вы поразительно одухотворены! Мне даже сейчас, вблизи, кажется, что вы сотканы из воздуха и не ступаете по земле. Как вам это удается?

— Очень просто. Я ведь из эфира, как Терпсихора, вот и порхаю, пола не касаюсь — вы же сами заметили. А питаюсь амброзией. По-моему, ничего удивительного, все как положено небожителям.