Датский король
Шрифт:
— Как вам будет угодно-с, ваше сиятельство.
Наконец-то князь и балерина остались вдвоем, vis-`a-vis. Венгерский оркестр заиграл темпераментный чардаш. Рыдали скрипки. Сердце обжигали звуки цимбал. Свечи плавились в жирандолях. Ксения видела, что Дольской глаз с нее не сводит, но никак не могла понять происходящего в душе, не могла разобраться — рада она столь пристальному вниманию или ей все же не по себе. Постепенно в глазах князя появился вдохновенноартистический блеск, и он стал наизусть декламировать:
Thou wast that all to me, love, For which my soul did pine — A green isle in the sea, love, A fountain and a shrine. All wreathed with fairy fruits and flowers, And all the flowers were mine. Ah, dream too bright to last! Ah, starry Hope! that didst arise But to be overcast! A voice from out the Future cries, «On! on!» — but o’er the Past (Dim gulf!) my spirit hovering lies Mute, motionless aghast! For, alas! alas! with me The light of Life is o’er! No more — no more — no more — (Such language holds the solemn sea To the sands upon the shore) Shall bloom the thunder-blasted tree. Or the stricken eagle soar! [154]154
Из стихотворения Эдгара По «To one in paradise» («Той, которая в раю»):
В твоем я видел взоре. К чему летел мечтой, — Зеленый остров в море. Ручей, алтарь святой В плодах волшебных и цветах — И любой цветок был мой. Конец мечтам моим! Мой нежный сон, милей всех снов. Растаял ты, как дым! Мне слышен Будущего зов: «Вперед!» — но над Былым Мой дух простерт, без чувств, без слов. Подавлен, недвижим! Вновь не зажжется надо мной Любви моей звезда. «Нет, никогда — нет, никогда» (Так дюнам говорит прибой) Не взмоет ввысь орел больной. И ветвь, разбитая грозой, Вовек не даст плода!(Перевод В. Рогова)
Девушка никогда не изучала английский, уловила только общий тон и смысл стихов — они были о крушении любовных грез, зато после этого, не переводя дух. Дольской прочел известную балладу Гёте о двух душах, которые страстно и нежно любили в земной жизни, но в ином мире не узнали друг друга; здесь Ксении было все предельно ясно — немецкий она знала в совершенстве. Князь читал еще и еще из разных поэтов, но все об одном: неразделенная любовь, трагедия. Ей стало невмоготу слушать: было жаль Дольского и себя тоже жаль, появилось гнетущее чувство какой-то неопределенной вины перед ним.
— Не нужно больше, прошу вас, Евгений Петрович! Это так печально! Может быть, о чем-то другом? Может быть, что-нибудь свое?
— Если бы вы могли видеть, как вам к лицу эта чувствительность! — вырвалось у князя. — Но я не стану продолжать. Когда-нибудь в другой раз непременно прочту вам из своего. Будет другое настроение, и я подберу что-нибудь жизнерадостное… Ах, вы теперь просто обворожительны — позвольте ваше здоровье, мадемуазель Ксения!
Балерина была приятно удивлена услышанным: «Вот как — он еще и поэт!» Между тем раззадорившийся Дольской, не дожидаясь разрешения, уже налил себе водки из графинчика, выпил, прочувствовав приятный жар в сочетании с пряным привкусом смородинового листа, аккуратно отрезал кусочек осетрины и, обмакнув в сметанный хрен, с удовольствием съел. Девушка, невольно следуя примеру, пригубила муската. Венгры на эстраде продолжали играть что-то свое, западающее в душу. Ксения заметила, что бокал ее опустел, когда почувствовала легкое опьянение. Ей вдруг захотелось услышать, как играет Дольской:
— Послушайте, князь, я, наверное, опьянела, и моя просьба покажется вам блажью, но все-таки… Очень хочется музыки!
Дольской не понял — оркестр ведь не прекращал играть.
— Нет, не этой… Вы могли бы сами исполнить что-нибудь? Я так люблю «Полонез Огинского»!
Князь встрепенулся:
— Для вас — все, что угодно! Погодите-ка! Сейчас будет полонез…
Он пробрался к эстраде и, подмигнув, тихо сказал дирижеру:
— Маэстро, вы на заказ играете?
— Разумеется-с. А что изволите? — с готовностью спросил «маэстро», убрав со взмокшего лба прядь седеющих кудрей.
Дольской открыл портмоне и вынул приличную пачку денег:
— Тогда, дорогуша, поиграйте сегодня в карты со своими мадьярами! А я здесь сам за вас сыграю.
Дирижер удивленно развел руками, остановил музыкантов, давая им понять, что работа уже закончена, князь же подхватил чью-то скрипку, со знанием дела взял несколько аккордов, и все, кто в тот вечер были в «Эрнесте», услышали чарующую мелодию «Прощания с Родиной». В зале стало тише — разговоры за столиками почти смолкли, а оркестранты восторженно раскрыли рты. Дольской вошел во вкус и сыграл несколько любимых бешеных каприсов Паганини, потом что-то из «Цыганских напевов» Сарасате.
Но на этом импровизированное выступление князя не закончилось, а лишь перешло в другую область музыкального творчества: теперь он предстал перед публикой в качестве незаурядного оперного певца. Начал Евгений Петрович со всем известной арии Демона [155] , причем его могучий бас трудно было отличить от шаляпинского, затем, не делая перерыва, он исполнил арию Ромео из оперы Гуно, как полагалось для данной партии — лирическим тенором, со всеми особенностями манеры Собинова. Когда большинство слушателей еще не опомнились от столь неожиданного вокала, кто-то в восторженном тоне выразил всеобщее желание:
155
Из оперы А. Г. Рубинштейна «Демон».
— А вы не могли бы исполнить что-нибудь еще?
«Его сиятельство» снисходительно улыбнулся и продолжал петь Гуно — теперь уже из «Фауста», но… женским голосом! Да-да, это была ария Маргариты, превосходное сопрано, в котором посетители Императорских театров безошибочно угадывали лирико-колоратурные неждановские обертона. Казалось, голосовой диапазон этого человека не имеет границ и он один вмещает в себя целую труппу оперных корифеев — любая классическая партия была ему по силам!
Из зала раздалось сразу несколько возгласов:
— C’est magnifique! Qui est-ce? [156]
— Это колоссально, господа!
— Браво, просим, просим!
Под занавес Дольской снова «вернулся» в шаляпинский регистр: заглушая всеобщие аплодисменты, торжествующе прогремело Мефистофелево «Люди гибнут за металл…».
Пришедшие поужинать господа не ожидали, что попадут на концерт всесторонне одаренного виртуоза, для большинства это было приятным сюрпризом. Выждав, когда окончится княжеский триумф, к эстраде степенно подошел метрдотель и предупредительно осведомился:
156
Это великолепно! Кто это? ( фр.)
— Ваше сиятельство, а может, горяченького подать? Утомились — самое время откушать чего-нибудь сытного.
Князь поблагодарил «Мартыныча» за заботу, попросил шниц по-венски и сухого красного вина к нему. Он ослабил узел галстука, отдышался, но тут какой-то каверзник из-за столика ехидно спросил:
— Господин музыкант, что вы все на скрипочке? Поупражнялись бы на фортепиано!
Дольской с невозмугимым видом сел к роялю и в качестве «упражнения» исполнил несколько сложнейших импрессионических прелюдий. Этого было вполне достаточно, чтобы никто больше не сомневался в мастерстве Дольского и как пианиста. Под восторженные возгласы и рукоплескания присутствующих он наконец вернулся в общество Ксении Светозаровой.
— Вам понравилось? — с надеждой спросил князь.
Балерина ответила не задумываясь:
— Сказать так было бы слишком скупо — ваш музыкальный дар выше обыденных оценок! Вот только: что вы играли в самом конце?
— Клод Дебюсси. Это лучшее, что я знаю из современных авторов, — музыка впечатлений, мелодика будущего!
— Вот именно — будущего, — подчеркнула Ксения. — Для моего традиционного вкуса слишком непривычно. Свобода выражения уместна до известных границ… Но я, возможно, слишком консервативна.