Чтение онлайн

Изрядно потрепанный и обрюзгший в полном соответствии с образом жизни, который вел, Иван, однако, грозно щурил и без того заплывшие от водки глаза: он пришел за своим, тем, что ему причиталось по воровскому праву. Сплюнув прямо на пол, он поднес к лицу Звонцова кулак, на костяшках которого еще с каторжных времен значилась татуировка с его именем, и рыкнул:

— Что же ты, Звонцов, слова не держишь, дворянин, черт тебя побери. Обещал ведь мне… Объегорить решил, что ли? Шалишь, брат, я не задаром для тебя шкурой рисковал! Картина-то написана, значит, гонорар ты получил, деньги есть, так что теперь изволь рассчитаться — свое прошу, все, что за металл полагается. Давай деньги, и мы с тобой незнакомы! Будь проклят этот Питер, не город — обман один, все мы здесь проклятые. «Сюда я больше не ездок!» И я, Звонцов, через тебя это проклятие получил, беду эту через твои творческие идейки, едри их мать! Мало у меня греха было на душе, так теперь вовсе свет белый с овчинку кажется. Раньше хоть от водки легчало, а теперь сколь бы ни выпил — ни в одном глазу, только вокруг посмотришь — все будто пьяные, один я трезвый, что святой угодник, хотя все сущая фикция… На детишек смотрю — и те пьяные, как сапожники. Вот ты, к примеру, тоже пьянющий сейчас, а я ведь знаю — потому только, что я пил. И не могу я больше зелье это в себя вливать: что у водки, что у вина дорогого даже! — вкус крови у всего пойла… Да ты, Звонцов, не веришь, что ли? Говорю тебе — ты меня вконец сгубил святотатствами своими…

— С каких это пор ты в Бога уверовал, кудеяр? — вопросил удивленный Звонцов.

— Пошел ты со своим… Не верую я ни в Бога, ни в черта давным-давно, но пока с тобой не связался, так с души не воротило от собственной жизни… А никак окажется, что Он и есть? А вдруг? Тебе вот не страшно, смеешься, а меня чуть не колотит, точно с похмелья. Перед Ним ответ держать, небось не в участке кочевряжиться! И за душу мою тоже стребуют — заплатишь, не денешься никуда. А то, смотри, как бы не пожалел, ваятель хренов! Вон в газетах уже пишут. Полюбуйся, говорю, что пишут-то!

Иван пихнул ему в руки пахнущий типографской краской номер «Речи» [198] и раздраженно ткнул заскорузлым пальцем со сломанным ногтем прямо в заголовок статьи так, что Звонцову показалось, что у него в ушах зазвенело. На самом деле металлический звон исходил от незваного гостя (за время работы на кладбищах он приобрел привычку собирать с могил мелочь, оставляемую, по обычаю, суеверными посетителями, так что в карманах необъятных Ивановых штанов нет-нет да и позванивали медь и серебро). Статья, которую он указывал Звонцову, имела красноречивое название «Печали и скорби петербургского некрополя», и автор ее, возмущенный участившимися жалобами общественности и лично некоторых пострадавших представителей знатных родов Империи на постыдное запустение старинных кладбищ города и в особенности на воровство памятников и скульптурных деталей с надгробий и склепов Смоленского православного, лютеранского и армянского кладбищ, был сам столичный городской голова. Он уверял петербуржцев, что вопиющее безобразие будет немедленно прекращено и преступники арестованы. Обнадеживая читателей тем, что сведения об этом вандализме дошли до самого Государя и тот намерен лично проконтролировать действия полицейского ведомства по розыску преступников в кратчайший срок, градоначальник призывал сознательных горожан всячески содействовать полиции в поимке злоумышленников, сообщать о подозрительных случаях перемещения и сбыта предметов художественного литья крупных форм, обещая за подобную информацию достойное вознаграждение.

— Ну что, не протрезвели-с еще, господин ваятель? С огнем поиграли и хватит, выхожу я из этого дела, сам выпутывайся теперь.

Заносчивый скульптор опешил, а поставщик сырья продолжал напирать:

— За последнюю партию ты мне гроша не заплатил, а была ведь самая что ни на есть бронза, наилучшая! Зачем я только с тобой связался? Ненадежный ты человек, Звонцов, в России деловые люди по неписаным законам живут, уговор для них дороже денег, а ты не такой. Нерусская у тебя душа, жмот ты и шкурник, никогда богатым не будешь… Были ж у меня предложения от серьезных, фартовых людей — банки брал бы. экс… экспроприировал бы, а тут ты подвернулся со своими могилами, век бы их не видать! Так это вот чего… Я, значит, пойду проветрюсь покуда, чтобы ты тут от выпивки очухался, и давай по-хорошему, Звонцов, когда вернусь, денежки мои вот здесь должны лежать! — Скульптор в это время делал вид, что ищет по карманам ключи. — За все сполна раскошелишься, слышишь? Я тебя в последний раз предупреждаю, фраер, иначе крепко пожалеешь!..

Звонцов успел юркнуть за дверь:

— Иди, иди, проветрись, проклятьем заклеменный. Тебе сейчас как раз о-о-очень полезно! Может, вспомнишь, как мы с тобой вместе металл обратно отвозили. Я сам после этого в убытке остался, так что еще неизвестно, кто кому теперь должен, Ваня.

На лестничной площадке раздались проклятия и угрозы:

— Ну ты гнида, Звонцов! Раздавлю, убью!!!

Бесновался золоторотец недолго, а когда убрался, скульптор окончательно решил: «Придется откупиться, а то ведь действительно зарежет — что ему стоит, каторжной роже?»

Прочие Ивановы откровения Звонцов выкинул из головы, как горячечный бред: «Окончательно спился, подручный из него теперь никакой».

Для умиротворения теперь оставалось только взбодрить себя вином — ну самую малость! Скульптор достал из буфета бутылку кахетинского, ловко откупорил, аппетитно зажарил антрекот, так что получился недурной ужин.

За антрекотом Звонцову вздумалось заглянуть в оставленную Иваном свежую газету. Он мало интересовался происходящим в мире, а тут разобрало любопытство: что там новенького, какие склоки в Империи и за ее пределами, кто с кем воюет? Из городских новостей узнал о беспорядках, имевших место на Обуховском заводе и заводе Польте, о суде над зачинщиками, о каких-то многочисленных стачках и демонстрациях. «Надо же! И все это творится в Петербурге, у меня под носом, а я сижу в мастерской, ничего не знаю». Из Бобруйска сообщали об очередном террористическом акте боевиков-бундовцев, заложивших под кровлю местного православного храма адскую машину, — при взрыве под обломками крыши было погребено тридцать четыре прихожанина, мирно стоявших за воскресной Литургией. «Впрочем, меня это никак не касается, — шумят, и пусть себе шумят!» Любопытнее было узнать заграничные новости. На Балканах по-прежнему пахло порохом: Австро-Венгрия бряцала оружием перед Сербией, воспрянувшей духом после недавней победы над Болгарией; из-за океана сообщали об угольном кризисе и грандиозной забастовке горняков в штате Колорадо — шахтеры воевали с полицией. В обзоре художественной жизни Звонцов обнаружил репортаж из Амстердама с выставки, устроенной Обществом современного искусства. Журналист отмечал успех работ Кончаловского и Машкова. Вячеслава Меркурьевича разобрала зависть: «Всюду-то эти плуты москвичи пролезут! Назвались „Бубновыми валетами“ [199] , пристроились в хвост к Сезанну, пригласили в компанию Матисса, и глядишь — их уже в Европе оценили. Знаем мы все это, наслышаны — примитивный балаган `a la russe!» С досады он хотел уже отбросить газету в сторону, но тут увидел крупный заголовок: «Гибель „Голема“ [200] — трагическая случайность или роковое предзнаменование?» Это был комментарий к облетевшему мир сообщению агентства Рейтер об ужасающей катастрофе океанского лайнера «Голем» — гордости американского пассажирского флота и последнего слова в мировом гражданском судостроении: «Грандиозный многопалубный корабль, представлявший собой целый плавучий город, оснащенный всеми удобствами, ресторанами, казино и дансинг-холлами. 13 декабря 1913 года столкнулся с айсбергом южнее мыса Доброй Надежды и затонул в течение получаса, став подводной могилой для тысяч пассажиров. Представляется странным, что трагедия произошла в широтах, где появление айсбергов наблюдается чрезвычайно редко, и всего в нескольких милях от берега. При этом из пассажиров спасся только один человек — русский мальчик-гимназист, чудом удержавшийся на воде благодаря спасательному жилету и вынесенный волной на берег спустя несколько часов после крушения. Подросток, сын золотопромышленника, путешествовал вокруг света с родителями и сестрой, которые тоже стали жертвами крупнейшей в истории катастрофы на море. Сейчас врачи оценивают его состояние как тяжелый реактивный психоз: православный ребенок не перестает утверждать, что во время гибели „Голема“ в небесах на фоне багрового заката видел Самого Господа Вседержителя, Лик Которого был гневен и взыскующ, а перст грозно указывал в морскую пучину». Автор статьи рассуждал о мрачной символичности катастрофы: корабль-гигант, перевозивший только богатых мира сего, рассматривался им как модель европейской цивилизации, погрязшей в пороках и подошедшей по апокалиптическим пророчествам к своему концу, точно подвергся Божьей каре, рассыпавшись, как глиняный колосс, что только доказывало видение ребенка, по мнению журналиста, не безумного, а лишь получившего религиозно-мистическое откровение. Звонцов, не отрываясь, до конца прочитал отчет о затонувшем лайнере. «Ничего себе! Оказывается, сны у Арсения вещие. Мудр, как царь Соломон, многообразен, как Протей» [201] .

Отужинав, внутренне взбудораженный ваятель почувствовал непреодолимую тягу к творчеству, тем более что на мольберте был закреплен картон с неоконченным рисунком. Вячеслав Меркурьевич никак не мог расстаться с фантазиями, вариациями на тему надгробного памятника из предместья и скульптуры из реквизита модной фильмы. В его воображении и на бумаге рождались все новые и новые формы, неожиданно явленные силуэты, навеянные притягательным мистическим образом богини, сверхженщины, амазонки и соблазнительницы. Увлекшемуся Звонцову, как всегда, показалось, что он мало выпил, что нужно добавить еще чуть-чуть. Он принялся за «двадцать первое столовое». Потом — точно бес попутал! — достал упрятанную в потайное место дозу галлюциногенного белого порошка, лсадно вдохнул. «Ну и будет! Теперь достаточно!» И Вячеслав Меркурьевич с новым рвением взялся за карандаш. По мере действия всех этих «стимуляторов творчества» на бумаге стали появляться новые детали, подсмотренные скульптором в собственном подсознании. Звонцов все более погружался в глубины своих фантазмов. Неожиданно в прихожей с грохотом открылась дверь. Этот грохот отозвался в затуманенной голове Вячеслава Меркурьевича гулким эхом. «Кто там еще? Разве я не закрылся на крю-ю-ук…» — мысль увязла в звонцовском мозгу, точно в иле. Но вот уже сами собой распахнулись настежь двери в мастерскую, и скульптор, вынужденный прервать свое занятие, отвернулся от мольберта. Незваным визитером был сам Государь Император Всероссийский Петр Великий Алексеевич с целой свитой подданных. Царь, по своей легендарной привычке, был облачен в походный Преображенский мундир, зеленый с алыми обшлагами и воротником. Под кафтаном виднелся камзол, тоже форменный, белые чулки обтягивали худощавые икры. Звонцову бросилась в глаза голубая муаровая орденская лента через плечо и усыпанная бриллиантами лучистая звезда Андрея Первозванного. «Эти независимые острые усики, черные взъерошенные невидимым балтийским ветром волосы, и взгляд — этот жгучий взгляд, гневно сдвинутые брови… Петр Великий, и сомнений не может быть!» Скульптор опустил голову, не зная, куда спрятаться от взыскующего взора помазанника Божия, и тут же увидел перед собой огромные государевы башмаки с пряжками. Он сразу вспомнил эти пряжки, эти башмаки и ужасающего исполина, который был обут в них той страшной ночью, когда в мастерской бушевал погром, только тогда в восставшем из ветхого гроба мертвеце с позеленевшим лицом трудно было узнать грозного Самодержца, теперь же, наоборот, его трудно было с кем-то спутать. Теперь и свита его окружала подобающая: под стать ростом своему державному шефу, лейб-гвардейцы преображенцы. в таких же, как и Петр, мундирах, в треуголках, некоторые в париках — видимо, офицеры, при шпагах, остальные с мушкетами и штуцерами [202] , были тут и «птенцы гнезда Петрова» — вельможи и фрейлины двора, разодетые в пух и прах, но все же от них исходил мерзкий дух последнего, едва заглушаемый формалином, как и в ночь прошлого визита кладбищенской «депутации» к ваятелю.

Вокруг, визжа и улюлюкая, скакали знакомые уже карлики, только теперь это были настоящие шуты в красно-черных колпаках с бубенцами, с тамбуринами.

Как затравленный зверек, Звонцов вглядывался в архаичную процессию гостей с того света. Какой-то лилипут, обутый нарочито гротескно: на одной ноге лапоть, на другой грубый мужицкий ботинок огромного размера из желтой свиной кожи с кожаным же шнурком, дул в нелепую дудку-рожок, и та звучала пронзительной фистулой. В целом эта какофоническая пестрая кутерьма походила на неуемные фантазмы Маньяско [203] , живописавшего пляски монахов-паяцев. Лилипут с дудкой, войдя в раж, исподтишка пнул Звонцова ботинком в мягкое место, отчего тот потерял равновесие и растянулся посреди комнаты! В это время тяжелая трость Императора уже опустилась на его плечо, и пришлось пасть на колени. Громовой голос пророкотал:

— Ты что же это. подлец, ума не набрался?! Памятник на место не вернул, все продолжаешь тут свои мерзкие рисования? Теперь, небось, узнал Гостя, или тебе уж и Царь не указ, Вячеслав, сын Меркурьев?!

— Ваше Величество, поверьте, никакого злого умысла…

— Молчи, вор! Сейчас ответствуй, какого ранга и звания?

— Потомственный дворянин, Государь. Отец мой, дед и все предки, вот только не знаю, до какого колена. были на военной службе, и генералы были…

— Не врешь! — Петр повел бровью. — То мне ведомо, а сам-то что ж — свободным художествам предаешься? Не с излишним ли рвением?

— От воинской службы освобожден, имею белый билет, — поспешил отчитаться Звонцов.

Царь снова обжег его гневным взглядом:

— Молчать! Зри, что здесь начертано, — он указал на орден Святого Андрея: — «За веру и верность»! Пращуры твои верой и правдой мне служили, а ты, пес, опозорил их — не служишь да еще кощунства творишь в моей Столице на ниве Божьей! [204] У меня уже указ готов о делах твоих злокозненных: по Сеньке и шапка. Эй, Головкин, Гаврила Иваныч!

Перед Государем в почтенном поклоне склонился пожилой сановник в завитом парике, ниспадающем на плечи.

— Господин канцлер, изволь зачитать хартию, что давеча с моих слов записана.

«Меркурьев сын» вжал голову в плечи. Головкин принялся читать указ, отчетливо выкрикивая витиеватые фразы:

— Мы, Петр Алексеевич, Божией милостию Император Всероссийский (далее следовал длинный список владетельных титулов) высочайше повелеваем родового дворянина Звонцова Вячеслава, сына Меркурьева, за святотатственные деяния в местах упокоения добрых христиан, такожде для общественной нравственности ущербные занятия черной магией и уклонение от службы Государевой отныне вором считать, чинов и дворянства лишить и отправить в бессрочную каторжную работу. Сей приговор привести в исполнение нимало не медля.