Чтение онлайн

— А как же-с! Вот только управлюсь, елку наряжу. Да мне тут близко, к Вознесенью [214] — живо добегу, — бойко отвечала та.

— Ну тогда с Богом, до светлого праздника!

Вечером в канун Рождества Христова, как и во всей огромной Российской империи, столичные обыватели спешили в Божьи храмы. При ярком свете электрических фонарей Ксении из таксомотора (она так торопилась, что была вынуждена нанять авто) хорошо было видно, как петербуржцы целыми семьями направляются в свои приходы, куда-нибудь поблизости от дома. Отец семейства в подбитой бобрами шубе или в форменной зимней шинели с поднятым воротником стремился вперед, бережно ухватив его под руку, рядом торопилась супруга в лисьих мехах, если семья попадалась меньшего достатка — в пальто и каракулевом гарнитуре — шапочке, муфте, наконец за родителями следовали чада — гимназистик в валенках, закутанный в теплый башлык так, что из-под него только блестели пытливые глаза, с важностью старшего брата крепко сжимал ладошку живой куколки в беличьем капоре и такой же шубейке, из рукавов которой торчали миниатюрные вышитые заботливой няней рукавички. Все это выглядело так трогательно, и Ксения поймала себя на том, что завидует семейной идиллии.

Она вошла в храм, когда тот уже был заполнен народом. Великое повечерие началось.

Как раз пели «Рождество Твое, Христе Боже наш…». «Успела!» — радовалась девушка, повторяя вместе со всеми слова праздничного тропаря. Ксения стояла перед большим образом Богородицы «Утоли моя печали» в золоченой ризе, но никак не могла сосредоточиться, внутренне настроиться на службу. Взгляд ее искал среди множества прихожан единственного человека — утреннего помощника. Лицо Арсения запомнилось балерине Светозаровой еще со времени их знакомства в Николаевском храме, а теперь она все не могла его найти. Поблизости были, как нарочно, только строгие крепкого телосложения мужчины, очень похожие друг на друга не только конституцией, но и бесстрастным, если не сказать туповатым выражением лица, и пальто на них сходного покроя, даже черные котелки в руках какие-то одинаковые и совсем не по погоде. Ксения спокойно поставила свечу чтимому образу Приснодевы и снова обратилась к шедшему своим чередом священному действу. Под храмовыми сводами торжественно прозвучало великое славословие Господу «в вышних», началась лития. То и дело разносилось повсюду победное: «С нами Бог, разумейте, языцы, и покоряйтеся…», а люди вокруг крестились, встречая пришедшего в мир Избавителя от всех житейских напастей и мук. Сколько светлых упований множества страждущих человеческих сердец сливались в эти минуты в единую, соборную молитву!

Арсений благоговейно внимал службе в плотной толпе прихожан, видел стоявшую впереди девушку, чей образ вот уже несколько месяцев не покидал его воображение, и почему-то не мог приблизиться к ней, открыть ей свое присутствие. Он видел, как она пришла в храм, как искала кого-то взглядом — неужели его? Вот теперь отрешилась от суеты, вся погружена в таинство святой ночи. «Зачем нарушать этот покой, гармонию души? Чем я могу быть полезен этой прекрасной женщине не от мира сего, я, художник, едва обеспечивающий свой бурный, неприхотливый быт? Она — вещь в себе, шедевр Творца, совершенно самодостаточна, ее, наверное, не занимает ничто, кроме Веры и балета», — размышлял Арсений. Тем временем запели рождественский канон — такое знакомое и дорогое каждому русскому «Христос раждается, славите, Христос с небес, срящите…» — откликалось в сердце эхом беззаботного детства. Прихожане заметно оживились, поздравляя друг друга. Это помогло Арсению избавиться наконец от сомнений и предубеждений, и он тоже стал пробираться к Ксении через толпу, то и дело извиняясь за свою напористость. Люди отвечали поздравлениями, кто-то заметил: «Во славу Божию — в тесноте, да не в обиде!» Арсений был уже рядом с молодой балериной в каком-нибудь полуметре от нее, когда почувствовал на себе тяжелые взгляды подозрительных субъектов, похожих друг на друга, как манекены в витрине торгового дома Гвардейского общества [215] . «Ну и бульдоги!» — подумал художник, но тут же отвлекся — перед ним была та единственная, ради которой он был готов на все, он разглядывал ее затылок, темно-русые волосы, собранные в узел, прятавшиеся под изящной беличьей шапочкой. Художник, не подумав, что так можно напугать даму, нагнулся к ее плечу и вполголоса, горячо дыша, произнес:

— Я обещал прийти и, как видите, здесь. С Рождеством Христовым вас!

Ксения резко обернулась, но посмотрела на молодого человека уверенно, Арсений будто бы даже заметил радость в ее широко раскрытых глазах.

— Это вы? Со светлым праздником! А я почему-то знала, что вы обязательно опоздаете.

Арсений удивился:

— И почему же?

— Вы ведь личность творческая — внешность выдает Вас с головой, а люди искусства подвержены настроению и непунктуальны. Уж я это по себе прекрасно знаю. Могли и совсем не прийти, ведь правда?

— Неправда! — не задумываясь, ответил Арсений. — Я хотел сказать, ни в коем случае не смог бы вас обмануть, солгать вам было бы преступлением. Не простил бы себе этого.

Она улыбнулась:

— Теперь можете быть спокойны — преступления не произошло.

— Я совершенно спокоен. — А у самого внутри все пылало от невыразимого чувства нежности.

Ксения с напускной серьезностью, тоном, не терпящим возражений, произнесла:

— Тогда стойте смирно, ведите себя подобающе — мы в храме, и люди кругом.

— Слушаюсь! — охотно подыграл художник. «Она действительно ждала и рада меня видеть!» Арсений готов был поделиться своим открытием с первым встречным, и казалось, что любой сейчас понял бы его. Художник и балерина стояли рядом, молча, вслушиваясь в песнопения заутрени.

Вот народ двинулся к аналою, чтобы приложиться к праздничному образу, поклониться новорожденному Младенцу Христу. Ксения и Арсений влились в общий поток. Потом служба продолжилась, и наконец батюшка вышел на амвон с праздничной проповедью. Арсений ничего не слышал: он любовался Ксенией, ее неземным, возвышенным обликом, она же ничего не замечала, или казалось, что не замечает. И подозрительные господа, долго не спускавшие глаз с балерины и ее невесть откуда взявшегося спутника, теперь, утомленные службой, откровенно клевали носом. Прервав долгое молчание, художник опять потревожил Ксению:

— Простите, за вами следят! Вы знаете?

Девушка точно вернулась из другого, лучшего мира:

— А? Что случилось? Ах, эти люди… Конечно, знаю. Я уже привыкла.

От негодования Арсений осмелел. Незаметно для окружающих он взял Ксению за руку, сжал ее узкую изящную ладонь в своей. Она не противилась. «Какая горячая ладонь!» — подумалось ему.

— Но это же возмутительно — почему вы терпите? А давайте просто убежим! — предложил Сеня, с трудом сдерживаясь, чтобы не повысить тон.

Ксения кивнула, наградив художника благодарным взглядом.

Уже на улице, оказавшись в стороне от храма, она выдохнула:

— Ну, слава Богу! Если бы не вы, они испортили бы мне весь праздник своей глупой опекой.

Погода была удивительная, мороз спал, хотя еще слегка пощипывало в носу, покалывало щеки, все вокруг было полно покоя и какой-то торжественности. Искрилась алмазная пыль под ногами, и хрустело так, будто некто невидимый азартно откусывает от свежего антоновского яблока, и даже нетрудно было вообразить пьянящий яблочный аромат. В свете фонарей плавно опускались на землю снежинки, ажурные ветви деревьев, все в белом инее, смотрелись на фоне неба изысканным кружевом. Собственно, искусственное освещение было даже излишним: так чист был снег, так ярко сияла высокая луна в усыпанном звездами небе.

Словом, ночь выдалась редкостная для Петербурга, особенно для суровой зимней поры.

— Поистине чудесная ночь, — ощущение полета так и подмывало Ксению закружиться, точно она выпорхнула на сцену. — Господи! Какая красота! Мне кажется, что я слышу звуки вальса, — так дивно! С вами случалось подобное?

Десницын все никак не мог выкинуть из головы угрюмых молодчиков:

— Я думаю, госпожа Светозарова, эти люди в штатском — из жандармерии. Вами восхищаются первые лица Империи, вам рукоплещет Европа, и наверняка есть секретное указание охранять вашу персону, как охраняют государственное достояние. А с другой стороны, это унижает личность, и вам не позавидуешь…

— Не нужно об этом! — В тоне голоса, выражении лица Ксении смешались тоска и мольба. — Допустим, вы правы, Арсений, но есть в жизни вещи, с которыми приходится смириться. Все это, поверьте, очень печально… Я прошу вас, ни слова больше об этих людях!

Арсений был вынужден повиноваться и оставить больную тему. Девушка опять смотрела на него бесхитростным, почти детским взглядом:

— А вы так и не ответили, бывают у вас минуты, когда в душе звучит музыка?

Ему передалось настроение балерины, и точно само сердце заговорило:

— Я ведь художник. Иногда пишешь и вспоминаешь какую-нибудь мелодию, в зависимости от настроения, лучше что-нибудь симфоническое. В симфонии всегда богатая палитра, полифония соответствует цветовому разнообразию, а я люблю буйство красок. Вот к опере, ко всем этим ариям и речитативам у меня душа не лежит — другое дело безраздельное господство музыки, без слов… Она создает необходимое философское настроение, задает нужную ноту — в живописи ведь так важно найти верный тон. А слова уже не нужны, не нужны объяснения, и все вопросы тогда кажутся бессмысленными: достаточно просто молчать и слушать любимую музыку. Вот я готов слушать Второй концерт Рахманинова без конца, раз за разом, вспоминаешь какие-то фрагменты и всякий раз находишь что-нибудь новое. Столько этюдов написал на эти темы!