Чтение онлайн

Отойдя от окна, Арсений почувствовал, что не сможет заснуть, пока не сделает что-нибудь необычное в подтверждение праздника на сердце и в окружающем мире. Он посмотрел по сторонам, стараясь отвлечься от привычного ощущения своего аскетического быта, — вокруг была обыденная, намозолившая глаз обстановка тесной мастерской, оклеенные выцветшими, кое-где пузырившимися от сырости, обоями, стены, тонконогие, в пятнах краски, венские стулья, купленный по случаю на каком-то развале обитый коричневой кожей жесткий диван и холсты, множество подрамников, составленных аккуратно вплотную друг к другу, но все же занимавших большую часть площади. Только золотившийся в углу киотик с иконой Спасителя да чистый, пока не тронутый холст на мольберте могли радовать глаз. И тут ему непреодолимо, до ломоты в пальцах, захотелось писать. Кисти и краски всегда были под рукой, и Арсений принялся за работу, хотя назвать работой это священнодействие было бы неточно, слишком банально — он творил образ рождественского древа. Вдохновенные манипуляции с кистью и красками продолжались, вероятно, всего какой-нибудь час (художник не чувствовал хода времени, когда порыв творчества увлекал его), и вот на большом, размером метра полтора на два с половиной полотне, загрунтованном до снежной белизны, как по волшебству выросла не просто ель, а настоящая королева святочного придворного бала, сияющая россыпью драгоценных украшений, но самыми дорогими из них были ангелы небесные, настоящие посланцы эфира, точь-в-точь такие, которых Сеня преподнес этой ночью своей очаровательной вдохновительнице. Вытирая ветошью руки, он на расстоянии любовался «шедевром» живописной импровизации и думал о том, какой замечательный подарок сделал только что самому себе. В душе пели скрипки. В этот момент Десницын находился в состоянии, когда кажется, что можешь свернуть горы, направить вспять реки, достать луну с неба, словом, способен на любое сверхчеловеческое безрассудство ради той единственной, которой сейчас нет рядом, но которая на расстоянии, возможно даже не подозревая об этом, владеет тобой безраздельно. Это было восхитительно и сравнимо разве что с чувством полета. Арсений с трудом ухватил подрамник за края и осторожно, боясь уронить, поставил за тесным рядом заготовок, да так, чтобы новая работа, не оставаясь на виду, «отстаивалась», а заодно просыхала. Впрочем, мольберт освободился, и он тут же вспомнил о старом этюде, недавно отреставрированном по заказу с особой тщательностью, и укрепил немецкий пейзаж на свободном месте. Десницын пытался сосредоточиться на картине — не упустил ли какую-нибудь утраченную деталь, может быть, что-то недоработал? — однако, его мысленный взор рисовал совсем другой образ, образ женщины, для которой затеивалась эта реставрация. Он еще чувствовал дыхание Ксении, слышал шорох ее беличьей шубки и звук голоса, повторявшего только: «Сеня, а знаете, Сеня… поймите, Сеня».

Одним легким росчерком, не отрывая кисти от холста, он изобразил в углу привычную монограмму «Короля Датского». Реставрация была достойно завершена. Арсений не заметил, как рассвело.

— Здравствуйте, Сеня! Вы что же, так и не ложились, не спали?

Он неожиданно услышал за спиной ставший уже дорогим голос и почувствовал, как подкашиваются ноги. Медленно повернул голову — рядом действительно стояла Ксения. Взгляд ее блуждал от художника к картине и опять возвращался к нему. Арсений совершенно растерялся:

— Вы как здесь? Разве это возможно? Хотя, конечно… Да я вот, видите, реставрирую одну работу. Можно сказать, застали врасплох…

— А откуда у вас эта картина? — ответила Ксения вопросом на вопрос.

— Эта вот? Так — моя старая вещь. Не думал, что когда-нибудь придется ее снова увидеть, а она вернулась сама, причем от малознакомого человека. Ей была нужна серьезная реставрация… В общем, странный случай.

Продолжая пристально смотреть на художника, Ксения покачала головой, однако взгляд ее стал доверчивее:

— А ночью, Сеня, вы сами убеждали меня в том, что случайности не существует. Вот и картина, похоже, совсем не просто так оказалась у вас, она ведь МНЕ принадлежит… Значит, и я здесь не случайно.

Балерина показала ему визитную карточку с адресом и инициалами «КД», найденную в коробке с подарком.

— Каюсь, оставил. Боялся, что забудете обо мне. Пригодилась все-таки… — теперь он не мог отвести от гостьи широко раскрытых глаз, в которых, точно краски на палитре, смешались надежда и удивление: — Но послушайте, выходит, вы были той девочкой, которой я подарил в Роттенбурге этот этюд?! Неужели вы? Мне кажется, это было не так уж давно, а на самом деле годы прошли…

— Та девочка была моя младшая сестра, Господь забрал ее в лучший мир еще ребенком. Картину она привезла из Гормании и подарила мне на восемнадцатилетие. Ее возили туда каждый год на воды. Но сейчас это, увы, не имеет значения. Зато я наконец-то узнала, что таинственный «КД» — вы!

— Просто «Король Датский» — мое прозвище детских лет — стало со временем творческим псевдонимом. Я не держу его в тайне.

— Зато другой человек… У него нет совести… — Ксения замялась. — Впрочем, не стоит сейчас о нем вспоминать. Так, выходит, вы реставрировали собственную картину и даже не предполагали, что делаете это для меня?

— Я узнал, что это моя работа, только когда ее расчистил. У меня были догадки, что здесь какой-то подвох, но то, что она предназначается вам… Да я и вообразить подобное не смел! Даже сейчас трудно поверить… Замечательно все же, что так вышло.

Не желая развивать тему псевдонима и связанной с ним авантюры, чтобы не вводить гостью во искушение, Арсений подвел ее ближе к картине, заговорил непосредственно о творчестве:

— Перед вами, собственно, как раз пример моего старого живописного подхода, я о нем уже рассказывал — этюд в один прием, так называемый а-ля прима…

— Ничего подобного раньше не видела — это великолепно! И странно: никогда не бывала в Роттенбурге, но теперь у меня такое ощущение, что там побывала.

Насмотревшись на пейзаж, Ксения оглядела мастерскую. На стене открыто висел карандашный набросок к ее портрету, авторство которого присвоил Дольской!

— Ну конечно — вот еще доказательство! — невольно вырвалось у девушки, — Значит, портрет — тоже ваша работа? Как же это, Арсений? Неужели же вы… Прошу вас, объясните мне, что все это значит.

— Нет, я не вправе объяснить.

Ответ был неожиданно твердый, Ксения от обиды не нашла, что и сказать. Невольно отшатнувшись от художника, она устремилась к дверям.

Арсений, не желавший, чтобы балерина теперь представляла его невесть кем — сознательным участником авантюры, наконец, просто подлецом, бросился за ней. Несясь по лестнице, он кричал ей вслед:

— Куда вы, зачем?! Да остановитесь же. Бога ради! Если я вам все сейчас расскажу, то поставлю иод угрозу чужую жизнь — я не преувеличиваю, поверьте!

Продолжая стремительно спускаться, Ксения, не глядя назад, возразила с укором:

— А вы не подумали, что если не расскажете, то поставите под угрозу мою?! Ну, разумеется. Дольской вам щедро заплатил — и за картины, и за ваше молчание!

— Ксения Павловна, клянусь — ничего подобного не было! Я не получал от него ничего, он и не знает о моем существовании! Право же — это не моя тайна… Придет время, и я все-все вам объясню — обещаю! Не уходите сейчас, прошу вас!

Они уже были на улице. Возбужденного вида, с горящими глазами, молодой человек в каком-то старом свитере грубой вязки пытался остановить, задержать молодую даму, одетую подчеркнуто строго, но изысканно. Прохожие оборачивались и смотрели — кто с недоумением, кто с осуждением, кто с праздным любопытством. Арсений и не задумывался, что у него могут возникнуть неприятности с полицией. Ксения же, чувствуя себя оскорбленной до глубины души, хотела лишь одного — скорее домой. «Он заодно с Дольским — как это низко! Господи, почему кругом обман и предательство?»

Балерина подхватила лихача, и они уже сорвались с места, а художник все бежал за ними по Малому проспекту, и его голос звучал в ушах девушки, заглушая скрип полозьев:

— Ксения Павловна, простите! Поймите, Ксения… Ну хорошо… хорошо, я все вам расскажу, я сделаю, как вы хотите, только вернитесь! Не исчезайте вот так…

Наконец Ксения не выдержала, оглянулась, и что-то кольнуло в сердце при виде худощавой фигуры в нелепо сидящем, растянутом почти до колен свитере. Она увидела руки, в надежде простертые к ней, испачканные краской пальцы. «Да что же это? Что же я делаю?! Это вот и есть гордыня! Какая же я тогда христианка? Человек молит меня о прощении, на мороз выбежал в чем был, почти раздетый, а я… Нет, так нельзя!»

Балерина тотчас приостановила извозчика, удовлетворив его финансовые притязания гривенником, сошла с возка навстречу художнику. Арсений увидел это — в ногах появилась вдруг предательская слабость. Поравнявшись с ним, Ксения решительно схватила его за руку, как ребенка, и быстрым шагом повела домой.

— Вам не стыдно? Посмотрите, какую сцену устроили! Мало того, что все на нас смотрят и могут Бог знает что подумать, так вы еще хотите схватить пневмонию? Дитя малое! Кто тогда за вами будет ходить — разве ж можно так? — Она предупредила его намерение что-либо говорить: