Чтение онлайн

Рон растерянно смотрит на меня, я молча киваю головой - да, Рон, это правда. Он переводит взгляд на Гермиону:

– Я… я не знал…

– Да что ты вообще о нём знал?! Что в университет он поступил вместо того, чтобы жениться неизвестно на ком, но из очень подходящей семьи? Что непонятно, как он будет жить через год, два, пять лет, и ради этой неизвестности он пожертвовал приличным будущим? А ты ведь понимаешь, что означает «приличное будущее» в понимании таких семей, как Малфои - золотая кредитка Гринготтса, и конечно, особняк размерами с квиддичное поле, непыльная, но весьма приятная должность где-нибудь в министерстве, семейные связи…

Ты знаешь, что несмотря ни на что он тоскует по родителям? Что держит лицо, во что бы то ни стало - держит? Так что действительно - где ты, а где он. Большая разница.

Рон постепенно сдувается как воздушный шар, оседает на диване и сосредоточенно перебирает пушистые кисти пледа.

Гермиона тоже, словно растеряв пыл, присаживается - на корточки, прислоняясь спиной к стене. Утыкает лицо в ладоши и умолкает.

– Ребята, да я правда… Он же никогда не рассказывает о себе.

– Наверное, знает, что тебе это не будет интересно, - шепчет Гермиона сквозь ладони.

Она всё ещё продолжает сидеть на полу у камина, а Рон - пересчитывать кисти на пледе, когда в комнату входит Драко - розовые с мороза щёки, запах свежевыпавшего снега, влажные от подтаявших снежинок волосы, улыбка.

Отдав должное моему возвращению, он зовёт всех отметить это дело - ну правда, ребята, пойдёмте. Потом, кажется, понимает, что нам не до веселья, и собирается уходить. Когда он уже берётся за дверную ручку, Гермиона вдруг поднимается и идёт к нему:

– Подожди, я с тобой. С удовольствием подышала бы свежим воздухом.

Рон не поднимает головы, только ещё усерднее выдёргивает и накручивает на палец нити из пледа.

Драко повязывает Гермионе шарф поверх воротника, взявшись за руки, они уходят.

Рон подходит к окну, стоит там молча, потом рывком задёргивает шторы и падает ничком на кровать.

* * *

«А на что ты рассчитывал?» Моё отражение в зеркале мерзко ухмыляется мне в лицо.

В доме холодно, кутаюсь в мантию, запаляю камины, все, какие есть, глотаю обжигающий чай.

За окном снегопад, сугробы уже достают до середины окна, а снег всё валит и валит. Представляю, как к следующему утру мой дом скроет снежной шапкой - не расстраиваюсь, не злюсь, просто представляю. Хоть как-то отвлечься от единственной, бьющей под дых, так, что хочется хватать воздух ртом, мысли.

«А на что ты рассчитывал?» Эти слова скребут и царапают, и колют, и выжигают, и давят - в зависимости от того, в котором часу их произносить.

В доме промозгло. Вероятно, камины требуют ремонта, все разом. Мерзнут даже пальцы, укутанные в слои и складки мантии.

И тихо, оглушительно тихо.

Я знаю, что завтра всё пройдёт - я позволяю себе огорчаться лишь на то время, которое отмерю сам. Но до завтра… Мне хочется чувствовать то, что я чувствую сейчас. И зябнуть, и слушать царапанье мыслей, и вспоминать, и улыбаться замёрзшими губами этим воспоминаниям.

Я ни на что не рассчитывал, всё верно. Я же не сумасшедший, чтобы верить в то, во что мне просто хочется верить. Жизнь вообще редко к кому бывает благосклонна, а ко мне не бывает никогда в принципе. Ухмыляюсь своему отражению в зеркале - в ответ.

* * *

– Рон, что ты делаешь? Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Бросаешься на всех, Гермиону обидел…

Я присаживаюсь к нему на кровать. Он уткнулся лицом в подушку и не желает поворачиваться.

Острое чувство жалости - какой же он всё-таки ребёнок. И ведь наверняка сейчас лихорадочно виноватых ищет. Так ему проще жить.

– Скажи, это только мне кажется, или она действительно изменилась?
– он, наконец, садится, обхватив колени руками, и на лице его веснушки всё ещё горят.

– Не знаю. Может, ты просто видел её не так?

– Раньше всё было проще, - он кутается в одеяло, словно ему холодно.
– Я был уверен, что знаю, чего она хочет.

– Ага, и хотела она, по-твоему, именно того же, что хотел и ты, так?

– Ну… да, так.

Рон, я не слишком разбираюсь в таких вещах, как любовь, но всё-таки даже я понимаю то, о чём просто не могу тебе сказать. Поэтому я всего лишь тихонько укрываю тебя одеялом и провожу по твоим рыжим вихрам - спи…

Потом, когда Рон уже вовсю сопит, даже во сне сохраняя обиженное выражение лица, прибираюсь на столе, уничтожаю свои эпистолярии, вздыхаю и всё-таки убираю перо и чернила, которые мне ничем не помогут. Пью лекарство, верчу в руках полупустую склянку и думаю о нём - как он там?

* * *

Конечно, ночью он мне приснился. Я знал, я даже спать пораньше лёг.

Он присел на кровать и наклонился - волосы махнули по щеке и шее. Я притянул его за затылок и зарылся носом - в волосы эти, в ключицу, слабо пахнущую снегом, и не мог шевельнуться, боялся, что он вскинется, оскорблено поведёт плечом, полоснёт презрением. А он опустил свои руки мне на виски и что-то прошептал прямо в макушку - не разобрать.

Во сне у его губ был горький привкус, и я не мог остановиться, чтобы вдохнуть воздуха - так бы и умереть, губы к губам. Я притискивал его за лопатки - ближе, ближе, мне всё казалось, что я недостаточно крепко прижимаю его, и он вывернется из моих ладоней. Когда же он в ответ вжал меня в постель, всем собою, целиком, я оторвался от его губ, покрепче обнял его, прижал щёку к его щеке и для верности ещё обхватил его ногами - перекрывал ему пути к отступлению.

Каждое, даже самое незначительное его касание - губами, руками, щекой - и я сладко дрожу под ними. Ловлю их пальцами, поворотом шеи, выгибаюсь - не хочу упустить хоть что-то. Принимаю всё, что он отдаёт, и где-то в переносье, глубоко, начинает щипать от переполненности эмоциями.

Затем его рука протискивается между плотно прижатыми телами, накрывает мой пах, сжимает и чуть вдавливает и, кажется, я всхлипываю, подаваясь к нему бёдрами. Чтобы я кончил, для него оказывается достаточным всего лишь обхватить меня там сильнее, всею ладонью, прямо через ткань…

Под рукой влажно и тепло, и плечи ещё чуть вздрагивают - отголоски сна. Шевелиться не хочется, и я ловлю остатки этой дрожи, чтобы запомнить.

И снова проваливаюсь в сон…

* * *

Завтракаем мы в полном молчании, прерванном лишь дважды. В первый раз это стук совы в стекло. Рон, отдавая мне письмо, комментирует - из аврората, теперь полдня там проторчишь, с их формальностями. Второй раз он заговаривает уже под конец, когда его тарелка почти опустела. Сообщает, что возвращается в Нору, мол, ещё остался кусок от каникул, и мне уже не нужна его помощь, и у него там какие-то ужасно важные дела… Настоящую причину он так и не озвучивает, но я не говорю ему об этом. После вчерашнего мне почему-то сложно требовать от него откровенности.

Мы неловко прощаемся - да, Рон, я передам Гермионе, что у тебя возникли неотложные дела, да, конечно, если что - пришлю сову, да, разумеется, я буду осторожен… Я не говорю ему - Рон, не сбегай, это не поможет, будет только тяжелее. Я не уверен, что он меня услышит.

Почти сразу выхожу из дома - побыстрее отделаться от авроратской канцелярии.

На входе строгая ведьмочка обменивает мою палочку на бэйджик. «Второй этаж, отдел противозаконного применения волшебства к магам, направо до конца коридора». В коридоре пахнет не слишком свежими носками и затхлой тиной вперемешку с запахом чёрствых кексов. По стенкам сидит разношёрстная публика - пара патлатых колдунов неопределённого возраста в грязных мантиях, разукрашенная точно рождественская ёлка девица без мантии и в символической юбке, развалившийся в кресле и сладко похрапывающий - похоже, основательно перебрал огневиски - маленький волшебник, подозрительно напоминающий профессора Флитвика. Хмыкаю и толкаю ручку щербатой двери.