Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам
Шрифт:
Но это уже начало выздоровления. Трудное, медленное, похожее на детскую игру «Вверх и вниз», и всё же — выздоровление. Лопнул бычий пузырь. Окружающее приобретает свои подлинные краски и звуки. Стены палаты не мутно-серые, а интенсивно-зеленые. Большое окно в причудливых узорах, нанесенных морозом. Солнце окрасило узор в розовые тона.
В палате восемнадцать кроватей. На подушках изможденные лица какой-то прозрачной желтизны. Кряхтенье, стоны, выкрики, прерывистый шепот… Каждая постель — арена отчаянного единоборства с жестокой болезнью. Тяжкое дыхание борцов… И вдруг смолкают все шумы, давая «зеленую улицу» спокойному, грозному голосу: «…начали генеральную атаку против окруженных в районе Сталинграда немецко-фашистских войск…» Какой знакомый голос… Да это же Левитан! Возле двери — черная тарелка громкоговорителя. Она — самое главное открытие, сделанное Дмитрием. Значит, к больным приглашен доктор, нет, профессор Левитан, и он несколько раз в день делает им антитифозные инъекции — инъекции хорошего настроения.
Слушая Левитана, тяжелобольные забывают о своем недуге и слабыми, но и вполне внятными голосами горячо обсуждают очередную сводку. Бьем фашистов, да еще как. Теперь уже не наши войска, а гитлеровцы познают прелесть всякого рода «котлов» и «клещей», в которых они оказались. И у генерал-фельдмаршала Манштейна ничего не получилось с ролью освободителя окруженных в Сталинграде. Он сам попал в котел и едва-едва из него выбрался…
Были у Дмитрия и маленькие открытия. Ну, например, по поводу настойчивого запаха тушеной капусты. Оказалось, что колбаса с капустой подается чуть ли не каждый день в качестве второго блюда в обед. Батюшки мои! Это больным-то брюшным тифом, для которых одно спасение — строжайшая диета. Самое удивительное, что съедалось сие фундаментальное блюдо запросто — будто орешки щелкали. И ни тебе заворота кишок, ни перитонита. Едят, похваливают и добавки просят. Вот так пензяки! Богатырская порода. Вспомнился тут Дмитрию слышанный им рассказец… Будто бы Уинстон Черчилль, прибыв в Москву для встречи с товарищем Сталиным, проезжает по улицам нашей столицы, с любопытством оглядывается и замечает, что почти все пешеходы что-то жуют. Ну, он и спрашивает сопровождающих его лиц: разве, мол, и у вас, в Советской России, жевательная резина в таком же большом ходу, как и у наших заокеанских союзников? Ему, естественно, разъясняют, что резину москвичи не употребляют, а кушают в свое удовольствие мороженое. «То есть как мороженое? — будто бы вскричал премьер-министр правительства Его Величества в Соединенном Королевстве. — В такой мороз коньяк надо пить, и возможно чаще, а мороженое даже белым медведям повредить может…» Ну, а когда убедился, что это не демонстрация, подготовленная специально к его приезду, а, так сказать, факт из жизни, уронил раньше положенного столбик пепла со своей сигары и задумчиво покачал большой круглой головой. А потом будто бы сделал признание, в печать, правда, так и не попавшее, что народ, способный употреблять мороженое, когда и дыхание застывает, конечно, непобедим. А что бы сказал господин Черчилль, доведись ему наблюдать, как брюшнотифозные больные насыщаются бигосом и отнюдь не помирают?
Дмитрий не относил себя к богатырскому племени пензенцев. Не ел казенных обедов, так как ему с избытком хватало содержимого школьного портфельчика из потертой коричневой кожи с самодельной застежкой — брючная пуговица и петелька из шнурка. Портфель принадлежал Тасе, в нем она носила ноты, списки балетной труппы, коробку с гримом и т. п.
И вот каждый день, около двух часов, когда приближалось обеденное время, санитарка вкатывала тележку с пакетами, свертками и узелками.
— Ба-а-альные! Передачки пришли. А ну получать! — возвещала она и разносила содержимое тележки по тумбочкам.
Сегодня радовались одни, завтра — другие. Но не было ни одного дня, когда бы коричневый портфельчик не оказался на тумбочке возле Дмитрия. Слабыми пальцами расстегивал он пуговицу и засовывал руку в портфель. В градуированных бутылочках желтел крепкий куриный бульон (сменивший рисовые отвары) и компот из протертых яблок. Компот сменялся клюквенным киселем, а бульон — какой-то очень питательной морковной тюрей. В белевшие тряпочки были завернуты легкие белые сухари, кусочек отварного мяса. Иногда баночка с медом или вишневым вареньем. Одним словом, самые что ни на есть деликатесы!
В мире бычьего пузыря коричневый портфель не вызывал у Дмитрия никаких эмоций. Он не видел, откуда достается еда, которую глотал насильно и тут же забывал о ней. Но лишь только сознание прояснилось и память обрела способность сливать в единую логическую цепь прошлое и настоящее, портфель перестал быть для Дмитрия вещью, неодушевленным предметом, он стал ежедневно рассказывать ему о Тасе.
От дома, где жили Муромцевы, и до больницы — добрых три километра. И всё в гору, в гору. А навстречу тоненькой фигурке в кожушке и неуклюжих мужских валенках врывается ледяной ветер, толкает в грудь, забрасывает лицо пригоршнями колкого снега. Тася идет медленно, боится поскользнуться, чтобы не выронить из окоченевших пальцев портфельчик, не побить бутылочки, в которых, как ей кажется, заключена жизнь ее Чижа. Но ведь до того, как отправиться в путь, чтобы принести приготовленную снедь как раз к обеденному часу, надо еще где-то раздобыть необходимые продукты. Тщательно их приготовить, распределить по бутылочкам и банкам… И есть еще работа, дом, Танечка… Зная Тасю, как себя самого, Дмитрий даже мысли не допускал, что из-за дополнительной нагрузки, вызванной его болезнью, Тася может работать небрежно, не в полную силу… Она — человек долга, и этим всё сказано. Но как же ей трудно приходится! И где достает она все эти вкусные вещи, никакого отношения не имеющие к пайковым продуктам? Цыпленок, рис, клюква, мед… Значит — базар, значит — товарообмен, и крутится как белка в колесе…
Теперь уже Дмитрий ждал коричневый портфель нетерпеливо и тревожно, с бережной нежностью принимая его из рук санитарки, прочитывал коротенькую и всегда шутливую Тасину «сопроводиловку», карябал ответ и скорее, скорее освобождал портфель и посуду, чтобы Тасе не приходилось долго ждать.
А однажды, вынимая из портфеля бутылку с протертым супом и другую, с черничным соком, и мед, и кусок вареного цыпленка, Дмитрий нащупал еще какой-то пакет. Развернул желтую оберточную бумагу и недоуменно поглядел на небольшой кусок подсохшего черного хлеба, покрытый тончайшей пленкой топленого масла. А это зачем? И вдруг понял, и лицо хлестнуло жаром, и он стиснул зубы, чтобы не разрыдаться…
Сосед, пожилой рабочий часового завода, похрустывая моченой антоновкой, которую получал неизменно, поинтересовался:
— Чегой-то твоя горбушку черную нынче прислала? Ржаной-то для утонченных кишек не больно полезен!
— По ошибке. Это ее завтрак, Василий Трофимович… Ее, говорю, завтрак. Понимаешь ты это?
— А чего же не понять… Сунула по случайности, и всё тут. — И предложил: — Ты яблочко-то бери… Ишь, наливные. Моя-то Александра Степановна — большой мастер их замачивать.
Дмитрий долго смотрел на кусочек черного хлеба, потом тщательно завернул его в бумажку и спрятал в тумбочку.
А на другой день Тася писала:
«Вчера забыла в портфеле свой завтрак и очень беспокоюсь, что ты мог им прельстится. Тебе черный хлеб есть нельзя».
Такова история коричневого портфеля, сыгравшего немаловажную роль в выздоровлении Дмитрия.
Но главным врачевателем всё же оставался «профессор Левитан». Буквально каждый день передавал он больным сильно действующие лекарства, и после их приема палата превращалась в дискуссионный клуб. Жаль, что советские полководцы, стягивающие стальное кольцо вокруг обескровленной армия Паулюса, наносящие удары врагу на Воронежском фронте, освобождающие один за другим города Северного Кавказа, не имели возможности выслушать советы обитателей палаты… Способы немедленного и окончательного разгрома гитлеровских орд, разработанные соседями Дмитрия, лежали как на ладони. Бери и действуй!
18 января как-то неожиданно — ведь всё внимание обращалось к заканчивающемуся Сталинградскому сражению — и потому особенно радостно прозвучало сообщение об успешном наступлении советских войск в районе южнее Ладожского озера а о прорыве блокады Ленинграда.
Это сообщение подняло Дмитрия с постели. Пошатываясь от слабости, ходил он по палате, присаживался на больничные койки и с неудержимой улыбкой твердил всё ту же фразу:
— Всё. Ну, теперь всё! Прорвали… Выстоял Ленинград…
А вечером, после отбоя, палата слушала его напряженный, сбивчивый рассказ о городе, которому он оставался верен всюду, куда только ни забрасывала его судьба, о городе таком прекрасном, что трудно говорить о нем без слез, и о своих друзьях-ленинградцах, сохранивших верность городу в блокадных днях и ночах.
Уснуть Дмитрий не смог. Лежа на постели с открытыми глазами, он до утра блуждал по ленинградским улицам, площадям и набережным, и они виделись ему нетронутыми снарядами и пожарами, такими, какими сохранились в его памяти и в Туркмении, и здесь, в Пензе. И на проспектах и площадях Города Праздника Дмитрий встречался с друзьями своей молодости: Шурой Розеном, Ольгой Берггольц, Асей Тетеревниковой, Мариной Еленской и со своим никогда не унывающим тезкой Митей Залесским, чуть не в первый день войны ушедшим оборонять Ленинград. Живы ли они все? Какими стали? Увижу ли я их еще?
Думы его были похожи на добрую сказку, а у такой сказки конец всегда хороший.
Пришла еще одна ночь. Тоже насквозь бессонная. Ночь, принесшая Дмитрию то, что он едва не утерял, — веру в себя. 2 февраля, затаив дыхание, больные слушали сообщение Совинформбюро об окончательной ликвидации группы немецко-фашистских войск, окруженной в Сталинграде. Среди шестнадцати взятых в плен генералов и сам генерал-фельдмаршал Паулюс. Вместе со множеством пленных захвачены трофеи: тысячи танков, самолетов, орудий, тягачей, грузовых машин… Вот, значит, как повернулся Сталинград для Гитлера! И как-то забылось, что враг разгромлен не на берегах Рейна или Шпрее, а на великой русской реке, за которой уже — Урал и сибирские просторы. Тысячи километров отделяли еще советских бойцов от Германии, но Сталинград придвинулся к Берлину гораздо ближе, нежели Москва год назад.