Чтение онлайн

— Я умру, высеки меня! — вопил лежавший на полу Остерфлад. — Бей меня, убей меня.

Джина вернулась и стояла над Остерфладом, на груди и лбу у нее поблескивал пот. Ее детское лицо изучало его, как интересную жабу. Остерфлад стонал и корчился на ковре. Потом он застыл и сказал тихо:

— Высеки меня.

Джина наклонилась влево, подняла с пола кожаную юбку и шагнула в нее, застегнув на бедрах. Она вытянула кожаный ремень.

— Не хотите сначала выпить? — спросил я, держа перед собой три скотча на подносе.

Остерфлад, казалось, не слышал меня, сосредоточившись на некоем внутреннем свете. Джина протянула свободную руку, взяла один из двух безвредных напитков и сделала большой глоток.

— Фрэнк, не хочешь… — начал я.

Бац!

Ремень щелкнул на бедрах Остерфлада, как пушечный выстрел. Он замычал и перевернулся на живот.

Бац! он прошелся по ягодицам; бац! сзади по бедрам. Его могучее тело изогнулось от боли, и затем, когда Джина сделала паузу, задрожало и обмякло.

Теперь я заметил кровавую рану на плече Джины, смешанная со слюной кровь всё так же струилась с ее нижней губы. Она опустила взгляд на Остерфлада и одним стремительным страшным движением полоснула его ремнем по спине. Три-четыре розовых следа четко проступили на его теле.

— Ах-х, — сказал я. — Это часть обычного представления?

Она стояла, не отвечая, тяжело дыша, дорожка пота сбегала по шее в ложбинку между грудями, а те влажно поднимались и опускались.

— Я умираю, умираю, — ныл Остерфлад. — Бей меня, пожалуйста, бей меня.

— Белая свинья, — мягко сказала она. — Жирная свинья, самец. — Хряк!

Я по рассеянности отхлебнул из какого-то стакана и выплюнул жидкость на ковер. Не тот стакан.

Взрыв аплодисментов хлынул в комнату, я огляделся и увидел маленького напыщенного диктатора, он шествовал по проходу какого-то зала под аплодисменты официально одетых шпионов — то ли китаез, то ли вьетов, то ли чурок.

— Пить, — послышался голос.

Остерфлад поднялся на колени и тянул руку к моему подносу. Его взгляд был рассеян, глаза сверкали.

Я поднял свободную руку, Джина взяла с подноса стакан, подала его Остерфладу, и он опорожнил его одним глотком.

Взяв свободной рукой третий стакан, я вздохнул. Остерфлад взял не тот стакан.

Пока Джина тянулась вниз за своим стаканом, чтобы сделать очередной глоток, я вернулся к Сахару Рею и Аль Капоне и смешал еще два напитка. Я продефилировал назад со своим подносом на троих и стал за спиной у Джины.

— Ты пытаешься меня убить, — сказал Остерфлад, стоя на коленях и глядя на нас. — Набитый говном урод, ты пытаешься меня убить. — Он уставился на нас остекленевшими глазами.

Джина опустила на него взгляд, ее большие карие глаза сверкали любопытством, и в первый раз она улыбнулась, едва заметно.

— Зря пришли? — тихо спросила она.

— Теперь я всё понял, — кричал нам Остерфлад. — Ты убийца! — Он задрожал и затряс головой. — Теперь я понял, теперь я все понял! Это ты!

Удар, пришедшийся ему в лицо, удивил нас обоих, и он с грохотом повалился на пол.

— Да, да, высеки меня, я это заслужил, — простонал он. — Ударь меня еще.

Джина смотрела на него, на лице была всё та же мягкая улыбка, пот струился теперь с ее лба, подбородка и вздымающихся грудей.

Она медленно поднимала ремень, пока рука не вытянулась над головой, и затем опустила ее по ленивой дуге, вполсилы хлестнув его ремнем по спине. Остерфлад, тем не менее, стал извиваться, и мягкая улыбка Джины превратилась в ухмылку.

Я поставил полный поднос напитков на диван, подошел к Джине сзади, раскинул руки и наконец заключил в свои ладони эти два изумительных холма. Они были горячими, потными, крепкими, и я мычал от удовольствия. Пока я сжимал и пощипывал ее, сосал соленый пот ее шеи, я почувствовал, что Джина опять размахнулась и хлестнула Остерфлада по ягодицам, и после короткой паузы опять движение вверх, «бац!» — и мы с Остерфладом замычали, хотя, очевидно, по разным причинам. Потом Джина повернулась ко мне, и мы превратились в два горячих рта, исследующих бесконечные влажные, змееподобные недра друг друга. Мои руки сняли с нее кожаную юбку и гладили ее выпяченные ягодицы и зарывались во всё что могли. Вскоре мой мир состоял из ртов, громадных полостей и движений спутанных языков, погружающихся и погружаемых в бесконечность, кусающихся и кусаемых, поднимающихся и падающих, наполняющих и опустошающих. Вдруг я почувствовал, как что-то скребет меня за ногу.

— Пить, — сказал Остерфлад. — Пить, долбаный убийца. В последний раз.

С неохотой я оторвал руки от Джины, как во сне пошел к дивану и принес ему желанный напиток.

Дорогой доктор Райнхарт!

Я люблю Вас. Жребий сказал, что я должна Вас любить, и я люблю. Жребий велел отдать себя Вам, и я отдам. Я Ваша.

Искренне Ваша,

Элейн Симпсон (8 лет)

Дорогой доктор Райнхарт!

В деле Фиггерс против штата Нью-Хэмпшир вердикт о виновности в нападении с нанесением побоев был обжалован защитой м-ра Фиггерса на том основании, что обвиняемый не отвечал за свои действия, отдав свою свободную волю в руки Жребия [sic [154] ], как рекомендовал ему его психиатр, доктор Ральф Плезент из Конкорда. К сожалению, доктор Плезент оставил свою двадцатилетнюю практику и исчез без следа, но известно, что он был последователем разработанной Вами дайс– терапии.

Не могли бы Вы ответить нам, на самом ли деле сегодня у квалифицированных врачей, использующих передовые методы психотерапии, стало общей практикой рекомендовать пациентам отказаться от своей свободной воли, отдав ее в руки Жребия [sic]? В судебном преследовании м-ра Фиггерса и попытках отклонить его апелляцию мы испытывали определенные затруднения вследствие нашей неосведомленности о последних достижениях в психотерапии.

С уважением,

Джозеф Л. Тинг,

окружной прокурор,

Гумбольдт, М. X.

Остерфлад корчился, стоя на четвереньках, и неразборчиво мычал, хватаясь за живот, когда ремень полоснул его по спине еще дважды.

Подставной задорный закадровый смех из телевизора весело растекался по комнате и по ковру, весело журча над скрюченным торсом Остерфлада, вверх по длинным, потным, испачканным спермой ногам Джины, над ее упругими мокрыми грудями, над моим мокрым ртом, пускающим слюну по ее шее, и вниз по моим влажным груди и животу, чтобы, наконец, весело зажурчать и отразиться эхом в бесконечных усердных чувственных трудах моей мощной промасленной плоти в складках расплавленной, медовой, осуществляющей священные движения, медленно колышущейся священной чаши Джины. Она стонала, держа безжизненный ремень у своего бедра; я рос и тек в этом священном движении сотворения, мои раскрытые ладони скользнули по ее утомленным рукам, чтобы снова обхватить ее влажные круглые упругие холмы с острыми вершинами. Красивый мужчина с глупым выражением лица сказал: