Чтение онлайн

Когда я лениво повернулся, чтобы передать Джине трубку, она сидела в точно такой же позе, как раньше, откинув голову на диван и направив глаза в потолок, но теперь была обнажена выше талии. Ее груди высились на грудной клетке, как два холма формованного меда, каждую округлую медовую возвышенность венчала изящная круглая корона из коричневого сахара.

Не сделав затяжки, она передала трубку Остерфладу. Трубка полетела на пол поверх пуговиц, кофточки и лифчика. Он ударил ее по руке.

— Встань, — сказал Остерфлад.

Она поднялась, медленно, как сытая самка леопарда. Теперь я мог видеть Остерфлада, он смотрел на нее затуманенным взглядом и без выражения, такой опрятный в своем мягком сером костюме.

— Сука, — сказал он вяло. — Сука с грязной п…

Я бессмысленно улыбался, откинувшись назад и изучая с эстетическим блаженством изгиб правой груди Джины, которая изящно выпячивалась из-за ее правой руки, как нос корабля, выступающий из-за утеса. Важный американец агрессивно общался с сальным американцем на самом кончике короткого бушприта.

— Потаскуха, — сказал Остерфлад чуть громче. — Вонючая сточная труба. Потаскуха с грязной задницей. Шлюха липкая.

Джина повозилась с ремнем, потом с застежкой кожаной юбки где-то сбоку, и через секунду-другую юбка гильотиной упала на пол к ее ногам. Она была совершенно голой. Длинный красивый шрам спускался по бедру сзади.

— Сука! — закричал Остерфлад, шатаясь, нетвердо стал на ноги и неуверенно покачался несколько секунд. В телевизоре вскрикнули, я лениво взглянул и увидел, как один из американцев хватает одного из крестьян и бросает его в кучу навоза, где без толку барахтался еще один крестьянин.

Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Остерфлад хватает Джину за вьющиеся темные волосы и бросает ее на диван. Она подскочила на подушках, а потом села спокойно, ее большие карие глаза безучастно смотрели в потолок.

— Кал! — закричал Остерфлад. — Женский кал!

Я по-дружески улыбнулся ей.

— Намечается славный вечер, — радостно сказал я.

Мне случалось быть женщиной сотни раз: в моей дайс– жизни, в групповой дайс– терапии и в наших Дайс– Центрах. И обычно я был в совершенном восторге. Единственно, когда мне не нравилось быть женщиной, — это когда люди думали, будто я мужчина. Например, мой опыт с кливлендским медведем-полузащитником (когда-то он был водителем грузовика — возил мороженое «Хорошее настроение») поначалу был неудачным, потому что он хотел, чтобы мужчиной был я, а я думал, что мужчина он. Путаница с ролями всегда создает сложности.

Я пришел к выводу, что быть женщиной физически гораздо сложнее, чем социально и психологически. Секс оказался большим разочарованием. У меня просто нет правильной оснастки, чтобы получать удовольствие от того, что меня трахают. Играть пассивную «женственную» роль в постели гораздо приятнее с агрессивной «мужественной» женщиной, чем с настоящим мужчиной. Если быть точным, помпа пениса в анусе — это как шило в заднице. Ощущение, как славный горячий член трудится у вас во рту, — без всякого сомнения, переживание, которое должен стремиться испытать каждый, но для меня это одно из второстепенных сексуальных удовольствий. Поток горячей спермы во рту весьма приятен, если человек хоть как-то гордится своей работой, но в лучшем случае это удовольствие скорее психологическое, а не физическое. Давиться пересоленным супом не совсем вписывается в мои представления о плотском блаженстве, но я признаю свою ограниченность.

Притягательность быть женщиной — по крайней мере, для меня — заключается в свежести переживания и в пассивности, я бы даже сказал, мазохистской пассивности. Есть что-то фундаментальное в желании быть под властью высшего существа — будь то мужчина или Жребий. Почтительная и пассивная реакция на мужчин никогда не была доминирующей в моей натуре, но случаи, когда Жребий приказывал мне играть женщину, обнаружили во мне скрытого раба.

И, безусловно, быть женщиной — абсолютно фундаментальное желание любого мужчины в нашем обществе. Обратное — верно для женщин. Человек создан, чтобы подражать, и каждый мужчина накопил в себе тысячи женских жестов, фраз, установок и поступков, которые страстно желают выразить себя, но скрываются во имя мужественности. Это трагическая потеря. Наверное, величайшая заслуга наших Дайс– Центров состоит в том, что они создают среду, которая поощряет выражение всех ролей; она поощряет бисексуальность. Было бы даже честнее сказать — полную сексуальность, если бы честность была среди наших добродетелей.

Мне случалось быть женщиной сотни раз, и я рекомендую испытать это всем остальным здоровым, энергичным американским мужчинам.

Учителя Жребия учат и молодых людей, и стариков. Было двое дайс– мастеров, и у каждого был чудо-ребенок. Один ребенок каждое утро ходил в магазин купить жвачку и часто встречал другого ребенка, идущего туда же.

— Куда ты идешь? — однажды спросил первый.

— Я иду, куда указывает Жребий, — ответил другой.

Ответ поставил первого ребенка в тупик, и он немедленно отправился за помощью к своему мастеру.

— Завтра утром, — сказал ему Джейк Экштейн, — когда встретишь этого умника, задай ему тот же вопрос. Он даст тебе тот же ответ, а ты спроси его: «Предположим, что у тебя нет игральных кубиков, тогда как ты узнаешь, куда идти?» И ты его сделал.

На следующее утро дети снова встретились.

— Куда ты идешь? — спросил первый ребенок.

— Я иду, куда дует ветер, — ответил другой.

Этот ответ тоже поставил мальчика в тупик, и он поспешил к своему дайс– мастеру.

— Спроси его завтра, куда он идет, если ветра нет. И ты его сделал.

На следующий день дети встретились в третий раз.

— Куда ты идешь? — спросил первый ребенок.

— Я иду в магазин купить жвачку, — ответил другой.

Из «Книги Жребия»

— Папа? Почему я должна каждый день чистить зубы? — спросила маленькая девочка.

— Попробуй-ка вот этот новый тюбик, который я тебе принес, Сюзи, и ты больше никогда не будешь задавать этот вопрос.

[Длинный тюбик зубной пасты «Блеск» крупным планом.]

Но мне пришлось отвести взгляд, потому что Джина стояла на коленях на полу, руки ее были связаны за спиной лифчиком, а Остерфлад, со спущенными брюками и трусами, но по-прежнему в белой рубашке, галстуке и пиджаке, тыкал своим эрегированным розовым орудием в ее рот, понося ее при каждом толчке. Мне казалось, что я смотрю замедленное кино про какой-то гигантский поршень за работой, но некий изъян в механизме приводил к тому, что член далеко не всегда попадал в широко открытый рот, который подставляла Джина, большеглазая и безразличная. Остерфладов меч отмщения женской расе то и дело соскальзывал по ее щеке или шее или тыкался ей в глаз. Всякий раз, когда она, казалось, набирала полный рот (тогда она закрывала глаза), Остерфлад в бешенстве отступал и отталкивал ее, проклиная с удвоенной силой. Непонятно было, когда он ее больше ненавидел: когда она всасывала его или когда он терял контакт и болезненно отскакивал от ее лба. В обоих случаях он был похож на режиссера, разъяренного тем, что она, актриса, неверно произносила свои реплики.

— Агр-р-р-р! Как я тебя ненавижу, — завопил он, пошатнулся и рухнул на диван рядом со мной. Я улыбнулся ему.

Он с трудом привел себя в сидячее положение.

— Раздень меня, мерзкая грязная дырка, — громко сказал он.

Прелестная, перепуганная крестьянская девушка присоединилась к важному американцу номер один и страстно умоляла его защитить ее урожай. Без каких-либо видимых усилий Джина освободила руки, бросила лифчик на ковер к юбке, свитеру, кофточке и трубке и подошла к дивану раздеть Остерфлада.