Чтение онлайн

Прямо сейчас в ЦК идет грызня вокруг первого секретаря Грузии Мжаванадзе — насколько я помнил, сидеть ему на своем посту оставались считанные месяцы. Но как бы ни был плох этот Мжаванадзе, с Брежневым его связывала определенная дружба, а это значило, что он не слишком наглел. Пришедший на его место Шеварнадзе наглеть будет — к тому же он из системы МВД, а это структура Щелокова, так что в число сторонников Андропова он точно не попадет.

Впрочем, там всё Закавказье и Среднюю Азию надо чистить от бывших баев и родоплеменных привычек. Я бы предложил раскидывать этих деятелей по стране — оказавшись вдали от своих, они не утрачивали азиатской предприимчивости, но переставали прислушиваться к мнению старейшин. Но сейчас такие предложения сочтут покушением на основы ленинской национальной политики — и сделают по мне соответствующие выводы.

Поэтому я не гнал лошадей, усадил подчиненных за написание повесток и доставку их адресатам, а сам с чистой совестью выделил субботу на дела приятные и необходимые — то есть на знакомство с родителями Татьяны.

— Лучше костюм, — она на секунду оторвалась от своего платья. — Хотя, думаю, папе мундир понравится. Но маме это напомнит войну, а это неправильно.

Я кивнул, закрыл отделение шифоньера, в котором висел несчастный майорский мундир, и открыл то, в котором хранил повседневную одежду.

* * *

В будущем было очень сложно пройти мимо истории актрисы Валентины Серовой, так что я её знал, пусть и в общих чертах — и находил много сходства с историей матери Татьяны. Конечно, дьявол прятался в деталях — Нина Павловна Иваненко не была актрисой, а её второй муж не был поэтом, автором стихотворения «Жди меня» и всемирно известным драматургом. Но и пересечений имелось немало. [1]

Иваненко она стала по первому мужу — летчику-истребителю, который погиб в самом начале войны, в сентябре 41-го, так и не увидев свою дочь. Нина Павловна родила в декабре, провела с ребенком ровно месяц — и ушла на фронт, правда, не в строевую часть, работала машинисткой при штабах будущего Маршала Победы Константина Рокоссовского — сначала на армейском, а потом и на фронтовом уровне. Прошла всю войну, демобилизовалась одной из первых — уже с новым мужем, героем-разведчиком Евгением Архиповичем, который её ребенка от первого брака удочерил, а на смене фамилии не настаивал. [2]

Жили они в трехкомнатной квартире одной из «сталинок», что облепили Ленинский проспект за последние пару десятилетий. Я не исключал, что эта квартира им досталась в том числе благодаря хоть какому-то знакомству с Рокоссовским — тот несколько лет в конце 50-х был в фаворе, лишь потом потерял расположение Хрущева и в итоге оказался не у дел за несколько лет до смерти. Но поднимать эту тему в разговоре с семьей Татьяны я не собирался.

Тем более что эта семья неожиданно для меня оказалась очень большой. Познакомиться со мной приехал двоюродный дядя Татьяны — из её рассказов выходило, что именно он познакомил Нину Павловну с мужем-летчиком; звали его тоже Евгений. Меня вообще немного замутило от количества Евгениев на квадратный метр — сын этого дяди тоже был Евгением, и его сын — тоже. Видимо, это была какая-то семейная традиция, углубляться в которую я посчитал опасным. Впрочем, самый младший Евгений пока был довольно милым пятилетним малышом и заводить новых Евгениев не торопился.

Была ещё сестра Евгения-разведчика Светлана — с мужем, который, к счастью, был всего лишь Вадимом, и двумя дочерьми-школьницами. И ещё была бабушка Татьяны, мать её матери, сухонькая старушка лет восьмидесяти, которую звали — та-дам — Евгения Аристарховна.

Когда мне представили всех членов этого семейства, я сразу задумался о позорном бегстве, и нимало не стыдился этих мыслей. Жизнь не готовила меня ни к чему подобному, да и Татьяна, кажется, была не в курсе желания родителей устроить общий семейный сбор в честь моего визита. Во всяком случае, она тоже затравленно переводила взгляд с одного родственника на другого, слабо улыбалась женщинам и детям — и очевидно требовала поддержки. Так что мне пришлось собрать всю свою волю в кулак и приобнять её за плечи.

— Что тут происходит? — шепнул я ей на ухо, когда гости начали рассаживать за богато накрытый стол.

— Ничего не понимаю, — тоже прошептала она. — Мама говорила, что будут только она и папа. Наверное, что-то случилось.

Если что-то и случилось, то нам об этом сказать так и не удосужились, но следующий час был самым ужасным в обеих моих жизнях. Меня допрашивали так, как никаким следователям Конторы и не снилось; мне приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы не сболтнуть лишнего, а несколько раз я прямо говорил, что не могу говорить о том-то и о том-то в силу специфику учреждения, в котором служу.

И ещё они все хором пытались меня споить. Тост за знакомство; тост за будущую свадьбу; тост за будущего ребенка; тост за счастливых родителей; тост за родителей жениха и невесты — по одному на каждого. И так далее, и тому подобное. Татьяна могла законно пить сок; мне же приходилось изощряться, чтобы в меня попало как можно меньше спиртного — после её приезда в Сумы у меня почти не было никаких тренировок с алкоголем, и я боялся элементарно заснуть в самый ответственный момент.

Через час я запросил пощады — неприятно такое признавать, но я был непривычен к таким застольям и боялся сорваться. Причину я придумал самую простую — сослался на потребность в никотине, хотя ещё в Сумах серьезно сократил количество выкуриваемых сигарет, чтобы Татьяна как можно меньше контактировала с вредным дымом. В Москву я вернулся почти некурящим, хотя и таскал с собой пачку «Космоса», потому что осознал полезность встреч с коллегами в курилке — неприятная атмосфера с лихвой компенсировалась ухваченными кусками неофициальных разговоров.

Члены семьи Иваненко оказались людьми понятливыми, и хотя у них почти никто не курил, но отчим Татьяны вызвался показать мне местечко, где периодически дымил сам.

* * *

Это была одна из маленьких комнат — самая дальняя, но с полным фаршем. В ней была односпальная железная кровать с шишками, непременные ковры на полу и на стене, огромный шкаф, наверняка забитый зимними вещами, стол с парой стульев и даже пианино. Комната была неплохой, ещё и с балконом, которые пока ещё не было принято утеплять и застеклять. В этой квартире балкон использовался для хранения всякого барахла — ничего удивительного, имеющаяся кладовка не справлялась с количеством запасов. На балкон меня, правда, не потащили, хотя он был открыт из-за накрывшей Москву жары, мы расположились у старого потертого стола, на котором стояла импровизированная пепельница из консервной банки, наполовину заполненная старыми окурками. Жестяная крышка этой банки была завернута в причудливую конструкцию, на которую в случае нужды можно было положить сигарету.

— Раньше курил много, — сказал Евгений Архипович, — ещё на войне привык, там это одна из немногих радостей была — посидеть, подымить. Но врачи… говорят, что надо завязывать, если не хочу проблем с сердцем. Вот и завязываю… помаленьку.

— Я только в командировке начал, до этого не курил совсем, — повинился я. — Там тоже радостей мало… а как Татьяна приехала, так тоже завязывать решил. А что гостей столько? Таня говорила, только вы с матерью будете и бабушка.

— Ты это, кончай выкать, на ты давай, чай, не чужие, — сурово потребовал он.

— Хорошо, — я улыбнулся. — Привычка. Но на ты, так на ты.

— Привычки всякие бывают, — согласился он. — Эта — дурная. Со своими на ты надо. Вот ты — свой, и я к тебе на ты. Понял?

— Что ж тут не понять.

— Молодец… в каком звании сейчас? От Таньки не добиться ничего, то ли не знает, то ли придуривается, у неё не поймешь… выросла оторва…