Чтение онлайн

Тут — буреломная чаща, зелёные глаза лешего за кустами внимательно следят за случайным путником; шипит рысь на толстой ветке дерева, настороженно дёргая коротким хвостом и ушами с кисточками на острых концах.

Смета уже не раз проклял себя за самонадеянность. Дорога делала петлю, и он решился срезать крюк — в незнакомом-то лесу! Теперь молись Велесу, чтоб эта тропка не вильнула куда-нибудь к самому Лесному Царю. Корелы зовут его Тапио, так тут самое его царство, Тапиола.

Вестимо, Смета, как и все кмети киевского князя и его детей, был крещён. Да только рядом с крестиком носил на шнурке коловрат — солнечный крест с загнутыми концами, Катящееся Солнце. Попы и князья того не видят, а старых богов обижать тоже не след. Отцы коловраты носили, и деды носили… и не ему, Смете, от обычая отвергаться. А уж в чужом лесу так и так надо бы здешние Силы почитать — вон конь так и косится на кусты.

Смета погладил храпящего коня по гладкой шее, потрепал шелковистую гриву.

Конь, подарок самого князя Мстислава Изяславича, был хорош. А с лёгким, невысоким Сметой на спине и вовсе летал как птица. Потому и взял Смету в вестоноши князь Мстислав — за то, что ростом невысок, что телом лёгок, что жилист да вынослив — известное дело, гонцы порой по два-три дня в пути, а то и седмицу. За это — да ещё за хорошую память и неболтливый язык. Не всегда то, что хочешь передать, можно доверить берестяной грамоте, не всегда тот, кому направлено послание, знает письменную речь.

Тропка, снова вильнув, вышла, наконец, на широкий прогал с утоптанной колеёй посередине — на торную дорогу. Смета с облегчением перевёл дух, зарекаясь на будущее от кривых кривских тропок, причудливо извилистых и словно живых, то и дело норовящих увести куда-нибудь в сторону.

Рано радовался.

Из придорожного чапыжника один за другим вышли двое и стали на самой дороге, глядя на гонца с ленивым ожиданием.

Высокие. Чем-то неуловимо схожие. Оба в кольчугах, высоких сапогах, в шеломах и с мечами — стало быть, не тати. И не простые вои — те с топорами больше, а с мечами только кмети да гридни.

А вот щитов не было — и попробуй теперь угадай, Смета, кому те кмети служат.

Вестоноша, не показывая внезапно нахлынувшего страха, подъехал ближе.

— Стой, что ли, — всё таким же ленивым и скучным голосом бросил один, рыжеволосый и сероглазый с быстрыми и живыми глазами. Потеребил ус, разглядывая гонца снизу вверх.

Смета остановился, держа, впрочем, руку поближе к мечу. И поводьев не выпустил, хотя конь тут же потянулся к рогато-развесистому репейнику. Недовольно фыркнул, дёрнул поводьями, скусил-таки у репья колючую верхушку и принялся с хрустом жевать.

— Я гонец! — бросил Смета напористо — авось да и сробеют неизвестные кмети. Они и впрямь быстро переглянулись. Вот только страха альбо робости в их взглядах не было. — Меня задерживать нельзя!

— Кем послан? — требовательно спросил рыжий. Второй, чернявый и зеленоглазый, оглядывал гонца с весёлым любопытством, словно примеряя на себя Сметины плащ и кояр. У гонца заныли зубы от нехорошего предчувствия.

Сказать?

Альбо — не сказать?

А ну как кмети — Мстиславичи, свои? И новогородский князь, неведомо откуда прознав про невзгоды своего пригорода, уже идёт к плесковичам на помощь? И он, Смета, уже проскочил мимо княжьей рати?

Гонец на всякий случай подобрал поводья повыше и высокомерно бросил:

— Из Плескова гонцом, от воеводы Буяна Ядрейковича! К самому князю Мстиславу Изяславичу слово!

Кмети вновь быстро переглянулись, и на губах у чернявого возникла усмешка.

— Доехал, стало быть, — сказал чернявый тягуче, беря Сметиного коня за узду. — Здесь князь, на стану.

Что-то мешало Смете поверить. Какое-то неясное предчувствие. И не только предчувствие…

От движения кметя завязки кольчуги на его груди разошлись, ворот раскрылся, открывая глазам Сметы оберег — солнечный крест, коловрат, Бегущее Солнце.

Такое же, как и у него самого.

Только вот креста рядом с коловратом — не было.

Язычник!

Полочанин!

Вестоноша вздрогнул, словно от удара, и, больше не раздумывая, вытянул коня плетью. Верный друг обиженно всхрапнул, встал на дыбы с пронзительным ржанием и рванулся по дороге. Кмети отлетели в стороны, как чурки при ударе топором. Дробно затопотали копыта по лесной дороге, засвистели за спиной стрелы.

Выноси, родимый!

Теперь никаких сомнений не было — полочане, кто же ещё. От опушки слышались крики — наперехват Смете неслись трое верховых, один на скаку разматывал аркан.

Змеино свистнуло над головой ременное ужище. Смета припал к конской гриве, аркан хлестнул по спине, соскользнул по кояру. Над самым плечом, больно рванув ухо и вспоров нащёчник шелома, взвизгнула стрела, но Бурый уже нырнул под ветви, сворачивая с поляны, и ударил вскачь намётом, подгоняемый лихим посвистом Сметы. Крики полочан слышались за спиной всё тише.

Оторвался.

Несколько вёрст Смета ещё мчался, сломя голову, потом, видя, что конь уже храпит и роняет с удил клочья пены, сбавил ход. А после и совсем остановился. Спешился, поводил Бурого в поводу туда-сюда, чтоб не запалить. Конь обиженно косил налитым кровью глазом — помнил обиду.

— Прости, Бурушка, — Смета прижался лбом к потной горячей шее коня. — Спаси тебя бог, друже верный.

Вытащил из походной зепи кусок хлеба, щедро посыпал дорогой солью — крупной, сероватой. Бурый покосился, недовольно фыркнул, подумал и всё же таки мягко взял угощенье, щекотнув ладонь тёплым дыханием.

Простил.

Но ждать долго было нельзя.

Смета ещё несколько времени вываживал коня, наконец, снова вскочил в седло.

До Новгорода оставалось ещё вёрст сто.

Несмеян поднялся с земли, отряхивая пыль. Глянул на Витко и не смог удержаться от смеха — друга проволочило за конём по земле сажени три, не меньше.

— Чего ты ржёшь? — завопил Витко, подымаясь на четвереньки. — Ловить надо!

— А, — Несмеян махнул рукой. — Эвон… ловят… только что толку-то…

Кмети и впрямь ещё скакали за гонцом, стреляли, кричали что-то, но и Несмеяну, и Витко было ясно — всё всуе. Ушёл гонец.

— Н-да, — протянул Витко, шмыгнул носом, поправил густые усы. — А чего делать-то будем?

— Чего-чего, — передразнил Несмеян. — Виниться! Воеводе докладывать!

Витко передёрнул плечами. У воеводы Бреня на походе всякая вина была виновата, и снисхождения ждать не приходилось. Несмеян только усмехнулся — старшим был он, и главная вина — на нём. Но смолчал — знал, что друг возражать начнёт.

Кмети возвращались — разгорячённые погоней, пыльные, потные и злые.

Гонец ушёл.

Воевода Брень дослушал, вытянув губы трубочкой, задумчиво покивал.

— Молодец! — бросил он гневно.