Чтение онлайн

— Н-да… эт-то, я вам скажу… — произнёс негромко Буян Ядрейкович. — Если дружина Ростиславля вся подалась на службу к полоцкому оборотню… тут он и средь "козар" донских да кубанских сыщет помощь, и в Тьмуторокани — тоже… да и в средь черниговской и киевской господы, если связи меж гриднями сохранились…

— Нет худа без добра, — процедил вдруг Мстислав Ярославич, сузив глаза. — Зато теперь батюшке будет чем дядю Святослава пугнуть, чтоб помог.

Его поняли без слов — когда Ростислав умер, Святослав Ярославич черниговский первым делом воротил на тьмутороканский стол своего сына Глеба, волынским князем выгнанного.

Промолчали.

Ещё и потому, что своими словами выгнанный Всеславом Брячиславичем новогородский князь сам коснулся того, о чём знали все, но предпочитали помалкивать. О том, что нет согласия меж старшим и средним Ярославичами, меж великим киевским князем Изяславом и черниговским князем Святославом.

И не оттого ли все иные беды Руси?

— Отче! — торжествующе выкрикнул княжич Брячислав, привставая от волнения на стременах. — Они встречают тебя, отче!

Всеслав, не удивляясь, коротко кивнул, спохватился и улыбнулся сыну в ответ — не охладить сыновний восторг. Пусть. Так надо.

Княжич сиял, зримо ощущая возросшую силу отца и силу княжества. Окоротил рвущегося коня — вороного трёхлетка — заставил его идти вровень с отцовским.

Нет.

Не вровень.

Чуть позади — на какую-то ладонь.

Полоцкий князь покосился на сына, едва заметно усмехнулся. Брячислав соблюдал отцово княжье достоинство паче самого Всеслава.

Брячислав радуется удаче. Пусть. Со временем поймёт, что никакой удачи тут не было.

Был огромный труд.

Всю осень и зиму после прошлогодней плесковской неудачи Всеслав Брячиславич и Бронибор Гюрятич ткали паутину заговоров, мотались по кривской земле, наводя тропы и связи, встречались с кривскими боярами, литовскими князьями и даже бывало с деревенскими ведунами.

Один из этих ведунов, самый старый — и самый умный, как показалось Всеславу — долго и пристально глядел князю в глаза, словно искал там что-то ясное только ему. И молчал. Всеслав уже начал было тревожиться — поговорить надо было о многом, но начать говорить раньше убелённого сединами морщинистого старца с ледяным взглядом голубых глаз казалось непристойным даже князю. Он уже решил было начать первым, когда глаза ведуна вдруг вспыхнули, словно он, наконец, что-то в князе нашёл. Старик коротко кивнул, словно соглашаясь с несказанным, склонил голову и встал. Поднялся и князь, оторопело и всё ещё не понимая, но ведун был уже у двери. Истово, земно поклонился.

— Жди, господине.

И исчез за скрипнувшей дверью, закоторой вдруг мелькнул кусок ярко-синего зимнего неба над снеговым увалом и стоящие в этой сини частые дымы — дело было в большом погосте на самой меже Полоцка и Плескова в общинной избе-беседе.

Дверь со скрипом захлопнулась, князь несколько мгновений ошалело стоял посреди беседы, потом подскочил к порогу, отворил дверь… пусто.

Ведуна уже не было.

Исчез, растворился в зимних просторах кривских дебрей. Без следа пропал — даже стража не видела.

И чего ждать — было неясно. Ведь Всеслав не сказал ведуну ничего про задуманное им в разговорах с тысяцким Бронибором.

Чего ждать — стало ясно сейчас, летом, когда плесковская земля не дала Мстиславу Изяславичу ни одного копья в войско, ни единого охочего человека, опричь двух сотен крещёных посадских воев.

И теперь, когда после Черехи полоцкая рать, пожирая вёрсты, стремительно ринулась к Новгороду, она вдруг стала густеть многолюдством — выходили из дебрей небольшие ватажки хмурых кривичей, и одиночные оружные вои и вливались в рать Всеслава.

Альбо новогородский боярин Крамарь, друг убитого по дурости Мстиславичами Лютогостя Басюрича. Тогда, осенью, при первой встрече в Витебске, глаза его горели яростно и недоверчиво, он то отводил глаза от Всеславля взгляда, бормоча что-то под нос, то вскидывался яростно, перебивая не навыкшего к тому Всеслава. Однако князь, про нрав которого на Руси говорили — в ступе не утолчёшь — говорил с боярином терпеливо и спокойно, зная, что если уж кривский вятший за спиной которого в Новгороде стояла не одна сотня оружного люда, решился сам приехать к нему, полоцкому оборотню, то, стало быть, не срыву решал, не очертя голову. Да так-то сказать, и не было обратной дороги теперь, после той стычки на Плесковщине, у боярина, отбившего и уведшего у Мстиславлих карателей две сотни кривских сбегов.

И теперь, не его ли, Крамаря да великого боярина новогородского Басюры силами добыта победа в скоротечной ночной битве на Черехе, когда новогородские городовые полки не пошли в наступ за Мстиславом Изяславичем и Тренятой?

И вон он сам, Крамарь-то, скачет средь Всеславлей свиты в окружении кривских бояр, таких же молодых, как и он сам. А его люди в Новгороде обещали отворить полоцкому князю ворота без боя.

Всеслав невольно закусил губу.

Новгород!

Двухвековая мечта кривских государей — совокупить в единой руке все северные земли.

Невзирая, кто сидит на столе — желания земли управляют государями не в меньшей степени, что и желания государя — землёй. А то и в большей. Сто лет шло осторожное прощупывание, укрепление и усиление кривичей, словен, варягов и урман, а после полыхнуло — войны словенских и кривских государей сотрясли и Приладожье, и Плесков, и Полоцк, и Приильменье… и даже Варяжье Поморье и урманские земли.

Тогда, два века тому, не свезло — боги ворожили Рюриковым варягам. Сто лет тому варяжьи потомки поддались Киеву, отдавшись под руку Святослава Игорича. А его нравный сынок, опираясь на Новгород, погромил Полоцк, а после и новогородцев отблагодарил огневым крещением. Сорок лет тому отец сумел отыграть кривскую честь, взяв Новгород изгоном, а сейчас Всеслав Брячиславич разыгрывает новую игру.

Новгород.

Великий город, ещё долго будет камнем преткновения, ключом к Северу и костью в горле у многих государей.

Но сейчас Всеслава в Новгороде ждали.

В Новгороде Всеслава ждали.

Ждали и друзья, и враги.

Едва вчера примчался запалённый вестоноша на взмыленном коне, чудом проскочив сквозь Всеславли заслоны, город притих, словно оглушённый ослопом боец. Невзирая на то, что принявший в отсутствие князя власть над Новгородом епископ Стефан строго-настрого запретил распространяться о привезённой гонцом вести, шепотки и пересуды текли пот городу, расползались, словно весенний паводок. К ночи в концах и улицах забряцало железо, замелькали дрожащие неровные огни жагр. Кучки оружных градских копились в переулках Славенского конца, сдержанно перекликались. В Людином конце таких было мало, но и там нет-нет да и выхватит багровый пляшущий свет жагры из темноты слюдяно блестящий нагой клинок альбо копейный рожон, а то — шелом блеснёт альбо кольчуга. Тревога в городе нарастала, епископ заперся в палатах, надеяться было не на кого. Мстиславля дружина и новогородские полки полегли где-то на Черехе от полоцких мечей, альбо сейчас метались вместе с князем где-нибудь меж Смоленском, Плесковом и Ильменем, розно рассыпавшись на мелкие ватаги. Власти в городе не стало. Был бы в городе посадник, было бы кому одержать власть, но посадничье было отнято у Вышаты Остромирича, да так никому и не дано больше. Мог бы удержать город и бывший тысяцкий Басюра, но тот был в опале от князя Мстислава и сейчас тоже молча отсиживался в своём терему, хотя оружные люди и около его терема сновали постоянно.

А из утра грянуло.

Оружные толпы кривичей хлынули на Великий мост — в толпе сермяг и кожухов нет-нет да и мелькали кольчуги — верховодили в толпе бояре Славенского конца, те, что не вышли на Череху с Мстиславом Изяславичем.

В палаты епископа ворвался расхристанный служка, прижался к двери, глянул отчаянным взглядом, в котором таяли страх и, одновременно, надежда.

— Отче… владыко! — поправился он.

— Ну? — бросил Стефан в нетерпении. Служка на миг оторопел — духовный владыка Новгорода, Плескова, Ладоги и Руссы, мрачно сгорбясь, сидел на кресле для торжественных приёмов. Взгляд из-под седых косматых бровей был страшен — жёсток и холоден.