Чтение онлайн

В Николаеве Рибас узнал о печальной участи адмирала Марка Войновича. После ряда неудач он был отставлен от службы и уехал на покой в свое Севастопольское поместье. В Николаеве же генерал-майор встретил поставщика материалов для порта Михаила Фалеева. Тот первым делом спросил:

— Верно ли, что Катрин Васильчина ушла в монастырь?

— Верно. Но она успела и уйти из монастыря.

— Бедный Рибопьер! — воскликнул Фалеев.

— Вы о его смерти?

— Да. Но я имею в виду Катрин. Эта женщина приносит несчастья.

— И в первую очередь она обеспечивает их самой себе, — сказал Рибас.

— Мне эта женщина обошлась в сто тысяч.

— У нее есть собственное состояние.

— Это все ее выдумки, — сказал Фалеев. — Мне она представилась польской княгиней, отец которой испанский гранд, а мать — родственница Бурбонов. Впрочем, признаюсь вам, я много бы дал, чтобы увидеть ее сейчас.

— Торопитесь, — отвечал генерал. — Она собралась за границу и, может быть, к отцу-гранду.

Поняв, что заботы гребного флота задержат его на Юге надолго, Рибас поехал в Новоселицу, чтобы, наконец, повидать сына. Сомнения — его ли это сын — иногда одолевали Рибаса, но было поздно выяснять истину. Он вспоминал Айю — сомнения исчезали: «Я буду заботиться о нем, как о сыне».

Карета остановилась у одноэтажного беленого дома, с крыльца которого, приставив ко лбу руку козырьком, смотрела на генерала тетушка Катрин — Анастасия Ивановна.

— Ах, как мы вас ждали, как ждем, как всегда ждать будем! — воскликнула она. Черноволосый мальчик вышиб оконное стекло и босиком подбежал к отцу.

— Ах, боже, стекло, кровь… ты порезался…

Генерал подхватил его на руки, внес в дом, куда принесли кувшин воды, и отец замывал окровавленные ножки сына.

Мише пять лет! Черноглазый мальчик в первую ночь пробрался в спальню отца и уснул, завернувшись в его генеральский мундир. Мечты Мишеньки осуществились: он ходил к реке на охоту с отцом, смотрел, как стреляют из пистолета, а после выстрела вдруг уснул на руках отца.

Они были неразлучны неделю, но дела звали Рибаса в Херсон. Отпуск, давно обещанный, откладывался.

— Не в тягость ли вам мой сын? — спросил генерал у тетушки Катрин.

— Напротив. Жизни без него не представляю теперь, — отвечала Анастасия Ивановна.

— Я человек военный. Всякое может случиться. Знайте, что Мише я оставил в Киевском банке десять тысяч. На учителей. Гувернеров. Вы можете пользоваться деньгами вот по этим документам.

Он вручил ей необходимые бумаги и простился.

Десятого ноября Суворов был назначен главнокомандующим войсками в Екатеринославской губернии и Тавриде. Ему же было поручено строительство крепостей на Юге. В Херсоне шестидесятидвухлетнего генерала-аншефа встречали музыкой, пушками, рядами войск. Александр Васильевич легко выскочил из коляски, пробежал мимо генералов, поклонился воинству, обрушился на штабных:

— Зачем? Я не султан! Заряды беречь. Солдат не морозить.

Рибаса граф обнял со словами:

— До сего дня жил в сумерках. На Юге воспряну.

Смотр войскам был короток. Но в гошпитальных домах командующий задержался надолго.

— Буклей давно нет, а тут грязь хуже пудры!

Из дома, приготовленного для него, велел вынести всю мебель, зеркала, лег на сенник, проспал на нем до начала бала, на котором изящно танцевал, а перед ужином сел в кресло рядом с Рибасом.

— Дочерей ваших, Осип Михайлович, имел счастье видеть и ласкать в Петербурге. Обе, и Соня и Катя, мою Наташу закружили.

Вот уже тринадцать лет генерал-аншеф жил в полном разрыве с женой. Дочь его закончила Смольный институт и была пожалована в фрейлины двора, что Александр Васильевич воспринял как личную беду.

— Ах, ваши дочки умны и прелестны, — продолжал он. — А уж ваша Настасья Ивановна меня очаровала. Я с ней в переписке. Ее милостями жив.

— Каким же образом? — спросил Рибас.

— Помогла мне вызволить дочь из дворца! Я очень доволен. При дворе далеко ли до беды? Там галломаны ее орехами закидают. Она света не знает, а свет обидеть может. Я теперь спокоен. Дочь ввел в дом Дмитрия Хвостова. Сей подполковник и любезный пиит женат на моей племяннице Аграфене Ивановне.

Дочь Суворова Наташа была для многих завидной партией. Рибас спросил:

— Женихи, верно, вашей Наташе покоя не дают?

— И женихи, и поклонники. Я уж было князю Долгорукову дал согласие. Молод. Хорош. Поручиком у меня был. Да он в родстве с графом Салтыковым. Нет, с ними ничего общего не хочу иметь.

Николай Салтыков, отточив свои педагогические таланты на наследнике Павле, какое-то время воспитывал и его сыновей Александра и Константина, а теперь состоял вице-президентом Военной коллегии. Сын его Дмитрий сватался к Наташе, но Салтыковы вдруг отложили свадьбу на два года. Конечно же, они посчитали, что Суворов, требуя отставки Наташи из фрейлин, оскорбил императрицу и, ожидая ее неудовольствия, Николай Салтыков вкупе с Репниным кабинетно интриговали против Александра Васильевича.

— Теперь у «ас в женихах молодой граф Эльмпт! — тонко рассмеялся генерал-аншеф. — Да вот беда — он лютеранского вероисповедания и на дуэлях горяч.

Молодой Эльмпт был выслан из Петербурга за дуэль. Но о главном не сказал Суворов сидящему рядом с ним Рибасу: клан Зубовых по неизвестным причинам противился браку Наташи и горячего дуэлянта.

После приезда Суворова в Херсон совершилось то, чего давно ждал Рибас: его произвели в контр-адмиралы.

— Это справедливо, — сказал Суворов. — Хотя и жаль. Мординов вам житья не даст. Вы для адмиралтейства здешнего — человек сухопутный.

— Я уж пять лет, как при судах, — ответил Рибас.

— А они ваш гребной флот на хлеб и воду посадят, — пророчествовал генерал-аншеф. — Ждите интриг и препонов.

В начале декабря Рибас получил указ от 23 ноября 1792 года: «Контр-адмиралу де Рибасу о необходимости, ввиду доходящих известий о производимости турками морских вооружений, поставить Черноморский гребной флот в исправность и готовность не только к отражению, но и к успешным действиям во вред врагу».

Контр-адмиралу Рибасу было предписано подчиняться вице-адмиралу Мордвинову, а по войскам, на гребной флот назначенным, генерал-аншефу Суворову. Памятуя о том, что в свое время он оказал поддержку опальному при Потемкине Мордвинову, Рибас рассчитывал на дружеский прием, но Николай Семенович принял его официально, из-за стола не встал, руки не подал, смотрел исподлобья.