Чтение онлайн

— Артемида, чье сердце устало на долгой охоте, просит лань и медведицу полог шатра распахнуть!..

— Да, но почему лань и медведицу? — спросила одна из дам.

— Но они сопровождают Артемиду повсюду, — отвечал Джузеппе.

— Котильон ваш, — сказала рыжеволосая, вставая. — Правда, мой жест означал всего лишь: здесь так душно, прикажите слугам открыть окна.

Присутствующие зашумели: ответ был так точен и поэтичен, что дама должна была выполнить какое-нибудь желание Джузеппе.

— Сейчас у меня нет желаний, кроме котильона, — сказал он. — Но я подумаю.

Вблизи ее волосы были темнее, отливали старинной бронзой, бриллианты на золоченных нитках покачивались в такт музыки.

— Берегитесь, — сказала она. — Артемида превратила Актеона в оленя.

— Причина. Тут важна причина ее поступка, — сказал Джузеппе.

— Он оспорил ее мастерство в охоте.

— Нет. Он увидел ее купающейся.

Она пристально посмотрела на Джузеппе:

— Артемида убила Ориона за то, что он оскорбил ее.

— Нет, только за то, что его полюбила другая.

— Кто вы, знаток мифов?

— Иосиф Паскуале Доминик де Рибас, неаполитанец, к вашим услугам. В Италии меня называют Джузеппе. В Испании — Хозе. Не знаю, как меня стали бы называть в Шотландии, куда я ехал к родственникам, но случайно оказался здесь, чтобы вы дали мне имя.

— Будьте Иосифом.

— Почему?

— Вам не повредит, если вы станете прекрасным.

— Если мои усилия окупятся, я готов на этот тяжкий труд.

— Тогда прекрасным вам не стать никогда.

— Отчего же?

— Тяжкий труд портит лицо.

«Ничего не скажешь — у нее отточенный язычок. Она не только хороша, но быстра умом. У нее миниатюрная фигурка, а переливающееся темно-зеленое платье, расшитое белыми кувшинками, говорит о вкусе. Может быть, только черные зрачки слегка раскосых глаз чересчур остры, как и ее язычок, но она чертовски обольстительна…» Он внимательно присмотрелся к выражению ее лица и как-то сразу понял, что она читает его мысли и довольна произведенным впечатлением. Рибас, нареченный Иосифом, решил продолжить начатый разговор:

— Но тяжкие труды, когда они в удовольствие, преображают и в лучшую сторону.

— Истинный труд требует самоотречения, — парировала она.

— Самоотречение — христианская добродетель, — напомнил он.

— И вы найдете в нем удовольствие?

— Пока я с удовольствием констатирую, что аскетизм вы не жалуете, — сказал, улыбнувшись, Рибас.

— Да, но не как Монтень.

— Мишель Монтень призывал жить согласно природе.

— Природе и разуму, — уточнила она.

«Умна, легка в танце, естественна… Мне выпала удача танцевать с богиней», — восхищался в мыслях счастливый Иосиф. Но котильон кончился.

— Проводите меня к моей компаньонке, — попросила богиня.

— К какой именно?

— Глори, — отвечал богиня, чему-то улыбнувшись. — Она сидела рядом со мной.

Но когда они подходили к Глори, Рибас увидел, что с ней говорит Виктор, и задержал свою даму.

— По-моему, мы можем помешать Глори.

— Да, — согласилась богиня. — Пусть поговорит. Ей всего шестнадцать, она воспитанница Смольного. Присутствуя так поздно на этом балу, нарушает все правила благочинных учениц.

— Если вы покровительствуете ей, у нее все будет в порядке. Меня огорчает только одно: я не знаю вашего имени.

— В наше время — это святотатство. Меня зовут Анастази, Настя, Анастасия, Бэби и Биби.

— Я выбираю первое имя. Кто вы, Анастази?

— Сегодня? — она спросила серьезно.

Он подумал и сказал:

— Если было вчера и будет завтра, то ограничимся сегодняшним вечером.

— Сегодня я черкешенка.

— Прекрасно. Но как мне расценить это?

— Отправляйтесь на Азов, откуда я родом, там живут черкесы, я — их княжна.

— Кем же вы были вчера?

— Монахиней из Вены.

— А позавчера?

— Парижской актрисой.

— Кем вы будете завтра?

— Десятой и младшей дочерью бедного петербургского художника.

— Вашему воображению нельзя завидовать — оно совершенно, — проговорил восхищенный неаполитанец.

— Виктор — ваш друг? — спросила Анастази, поглядывая в сторону Глори.

— Смею надеяться, да. Мы вместе приехали из Италии.

— Я заметила, он очень меланхоличен.

— Вы наблюдательны. Впрочем, «Анатомия меланхолии» наверняка вам известна.

— В свое время я была без ума от Бертона. Правда, его сравнение жизни с театром не назовешь оригинальным. Но он пошел дальше, когда заявил, что в этом спектакле жизни участвуют одни безумцы, а движет ими вселенская глупость.

— Но прав ли он, что укрылся от вселенского зла и фанатизма только в меланхолии? — спросил Рибас. — На мой взгляд, возможностей проявить свой ироничный скепсис гораздо больше.

— Ну что же, — сказала она благожелательно и серьезно, — и вы заинтересовали меня.

Подбежала сияющая Глори, Анастази объявила, что они не останутся на ужин и уезжают. Рибас проводил дам до кареты, помог подняться в нее, но спрашивать, как это было бы уместно в обычном флирте: когда же буду иметь счастье снова видеть вас, где, на каком балу — не стал, лишь поклонился, и тройка умчала богиню и ее компаньонку.

Ощущая легкое головокружение, Джузеппе вернулся в нарышкинский дом и отыскал графа Андрея к тому времени, когда гостей приглашали пожаловать к столу.

— Вам сегодня повезло больше, чем мне, — сказал неотразимый красавец-граф. — Мне пришлось петь, вам — танцевать.

— Зато, как я знаю, вам повезло в морских сражениях.

— Да, после вашего отъезда я командовал фрегатом и, между прочим, произведен в капитаны.

— Несчастные турки! — воскликнул Рибас. — Египетские берега и корсары Магриба наверняка пришли в смятение, узнав о вашем производстве.

— Не советую вам иронизировать, — в тон Джузеппе сказал юный граф Андрей. — Перед вами камер-юнкер ее величества.

— Искренне поздравляю. Но думаю, больше всего обрадовались этому назначению ваши кредиторы.