Чтение онлайн

— Конечно, это человек широчайших интересов, — брюзжал Иван Иванович. — Но вряд ли он способен возглавить российский департамент ума.

— Но его прочат в первые и постоянные советники вашей компаньонки, — говорила Настя.

— Ах, я думаю, это ненадолго, — отвечал Бецкий.

— За ломберным столом он теперь постоянный партнер императрицы. Она каждый день приглашает его в свои покои для бесед, — сообщала Настя.

— Он отлично понимает, что его корреспонденты-монархи в Петербург ему писать не будут. Тут начинается политика. А европеец не позволит себе отдать всеевропейскую известность даже за баснословное жалование.

Конечно, в послеобеденное время, когда Бецкий читал императрице вслух из Гельвеция или Вольтера, а Екатерина вязала, генерал умело интриговал против Гримма. Но и сам Фридрих Мельхиор вежливо отказывался от неслыханных петерубргских благ, а потом сказался весьма больным, и врачеватели прописали ему Италию. Иван Иванович вздохнул свободнее и уделил освободившуюся часть своего времени будущему зятю.

Получив записку от генерала, Рибас не поспешил тотчас отправиться к нему, а дождался вечера, настоенного на морозе с ветром, укутался в подаренную Алешину шубу и в возке через замерзшую Неву покатил по привычному пути. В прихожей дома Бецкого слуга доложил, что у господ гости: у Настасьи Ивановны внизу, и у Ивана Ивановича в кабинете. Рибас поднялся во второй ярус, в кабинете никого не нашел, а из библиотеки слышались голоса.

У многочисленных застекленных шкафов красного дерева, в которых Бецкий хранил коллекцию медалей, рядом с Иваном Ивановичем стоял высокий, весьма худой и пожилой человек в ярко синем кафтане с простыми пуговицами. Когда он резко повернул к вошедшему свою яйцеобразную голову, парик с крохотной косичкой едва удержался на своем месте, и мужчина тотчас поправил его, улыбнулся тонкими губами, а лицо его приняло выражение бесконечной и заведомой приветливости к Рибасу.

— Это жених Насти Иосиф Михайлович де Рибас, — отрекомендовал Бецкий и представил незнакомца: — Господин Дени Дидро.

— Вы счастливейший из людей, мсье де Рибас, — возвестил Дидро, поклонившись. — Быть женихом столь очаровательной, столь прелестной, столь разумной, столь образованной, столь подвижной умом и восхитительной женщины — это ли не удел избранников судьбы.

— Благодарю, — Отвечал Рибас, впрочем, ему не понравилось множественное число слова «избранник».

— Моя коллекция медалей пополнилась еще одной, — сказал Бецкий. — Вот она. Признаюсь, мне было весьма лестно получить ее в Сенате из рук генерал-прокурора князя Вяземского.

Дидро рассматривал медаль сквозь увеличительное стекло, а Рибас невооруженным глазом, подойдя к философу сбоку. На одной стороне медали было отчеканено изображение Бецкого, о котором Дидро сказал:

— Здесь, Жан, вам сорок лет и ни месяцем больше. Но вы все равно похожи на себя сегодняшнего.

На другой стороне изображалось здание воспитательного дома, перед которым стоял ни больше ни меньше, как памятник Ивану Ивановичу, а к его постаменту дети прикрепляли щит с вензелем «И. Б.». На все это благосклонно взирала женщина, олицетворяющая благодарность, а надпись свидетельствовала, что Бецкий удостоен такой чести «За любовь к отечеству».

Философ положил медаль на место без расспросов. Бецкий показывал и Чесменскую, сообщив, что Рибас участвовал в сражении, и медаль на бракосочетание Павла. Потом из рук секретаря принял новые издания петербургских журналов «Парнасский щепетильник», «Вечера», «Живописец» и передал их философу. Дидро перелистал крохотные журнальчики, но высказался о медали в честь Бецкого:

— Надо было, чтобы гравировщик изобразил на вашей медали кадета. С барабаном или на лошади. А, может, со скрипкой в руках. Эти мальчишки недурно пели и музицировали, когда я был у них.

— A каковы ваши впечатления о кадетском корпусе? — спросил Рибас, не для того, чтобы поддержать беседу, а чувствуя себя обреченным служить под началом Бецкого.

— Я поражен, — отвечал Дидро. — Гельвеций утверждает, что все европейские народы теперь пренебрегают физическим воспитанием. Я написал ему, что на Петербург его утверждение не распространяется.

Вдруг, заслышав женские голоса в кабинете, ни слова не говоря, он быстро вышел из библиотеки. Бецкий и Рибас последовали за ним, и увидели философа совершенно в другом обличье. Он смеялся, целовал руку госпожи Софи де ля Фон, а затем Настину, потом снова госпожи Софи, а у Насти то левую, то правую. Третью, анемичного вида и близоруко смыкающую веки женщину, представили Рибасу как госпожу Вандейль, дочь философа. Тем временем истый француз со словами: «Ваши улыбки растопят все снега» целовал пальчики жены доктора Клерка, который походил на жену тем, что был так же остролиц и имел на носу белую, будто обмороженную горбинку.

— Вы совсем забыли нас, — говорила госпожа Софи. — А беседовать с вами истинное удовольствие.

— Я должен сделать выбор! — восклицал философ. — Мои постоянные колики происходят от продолжительных бесед или от дурной воды?

— Причина ваших колик — вода, но не плохая, а петербургская, — сказал доктор Клерк.

— Ах, если бы знать, я прихватил бы с собой сотню галлонов воды из Сены!

— Что-что, а вода из Сены не переводится в этом доме, — сказал Бецкий, указывая на круглый столик в углу с шампанским и вазами, в которых покоились медовые груши, краснобокие яблоки и свежая со слезой клубника. Секретарь Марк Антонович откупоривал «Воду из Сены».

— Когда я приехал, — заговорил с бокалом в руке Дидро, — ваша императрица подарила мне этот цветной костюм вместо моего обыденного темного, теплую дорогую шубу и муфту и оплачивает мои расходы. Вы расходуете на меня свое время, драгоценное тепло общения, расцвеченное вашим вниманием. Поэтому мой тост — за ваши расходы, тепло и внимание. Пусть короли завидуют нам!

Госпожа де ла Фон округлила глаза, предвкушая узнать тайну.

— Говорят, ваш друг Фальконе был с вами нехорош в тот день, когда вы приехали.

— Все устроилось, — отвечал Дидро.

— Но он выгнал вас, больного, из своего дома!

— К нему приехал сын. Я не мог у него остановиться. Зато теперь живу у Симона Нарышкина, посла, щеголя, русского парижанина. Правда, меня рано будит изобретенная им роговая музыка, но я не в претензии.

— По Петербургу ходят легенды о ваших встречах с императрицей, — сказала Настя.

— Я говорю с ней с погоде, о политике, об искусстве писать драмы и о горнорудном деле, о видах на урожай, о живописи и о войне.

— И о Клоде Рюльере? — спросила Настя.

— Да, моя маленькая Анастази! — он вдруг бросился к Насте и сел на пол у ее ног. — И об этом щекотливом деле я говорил с вашей императрицей. Ведь когда Рюльер написал свои анекдоты о времени восшествия на престол великой Катрин, мне было поручено купить у него эти анекдоты. Но Рюльер не писатель, а капитан-драгун с тремя тысячами ливров дохода. Я предложил четыреста дукатов за его труд, он запросил двадцать четыре тысячи ливров!

— Но стоят ли его анекдоты такой суммы? — спросила Настя.