Чтение онлайн

А.Г. Непенин в это время находился в Измаиле, его полк был переведен туда из Аккермана еще в июне 1821 г. Почувствовав надвигающуюся опасность, В.Ф. Раевский 1 февраля 1822 г. написал из Кишинева в Измаил полковому командиру А.Г. Непенину о нависшей угрозе и предупредил о необходимости создать у начальства доброе мнение о подозреваемых, прежде всего об Орлове. Письмо это имеет особое значение в развитии последующих событий и потому приводится здесь полностью:

Раевского и Непенина связывали дружеские, добрые, доверительные отношения. Получив назначение в 32-й егерский полк, В.Ф. Раевский был в полной мере удовлетворен тем порядком служебных и человеческих отношений, которые нашел в полку, где “командир — отец семейства доброго и благородно-послушного; дебошей нет; а порядок и дисциплина — необходимость службы — без рабства действуют”. [377] Можно ли лучше охарактеризовать военного начальника? О неофициальных отношениях между ними свидетельствует, например, письмо А.Г. Непенина В.Ф. Раевскому, датированное 2 января 1822 г. “Любезный друг” — так называет корреспондент адресата. Письмо деловое, но наряду с этим Непенин поздравляет Раевского с Новым годом, желает ему счастья, просит взять под покровительство одного из юнкеров учебной части.

Приведенное выше письмо В.Ф. Раевского А.Г. Непенину было перехвачено. Видимо, этот факт дал право Раевскому позднее назвать Непенина “беспечным полковником”, ни в чем другом он обвинить его не мог. Думается, и это определение ошибочно. Попытаемся внести ясность в этот вопрос.

Письмо Непенину в Измаил Раевский, по рекомендации подполковника Камчатского пехотного полка И.П. Липранди, отправил не по почте, а с лейтенантом И.П. Гамалеем. В воспоминаниях Раевский писал, что “этот офицер [378] взял на себя эту комиссию (полк стоял в Измаиле) и передал это письмо [379] полковнику Непенину при бригадном генерале Черемисинове. Этот последний взял письмо у беспечного полковника, прочитал его, не возвратил Непенину и переслал к Сабанееву”. [380]

Современник и единомышленник Непенина и Раевского подполковник Ф.П. Радченко, хорошо осведомленный о суде и следствии, написал в 1823 г. статью “Дело Раевского”, в примечании к которой о письме от 1 февраля 1822 г. особо отметил: “Это письмо было отдано флота лейтенанту Гамалею для доставления полковнику Непенину, по г-н Гамалей вместо отдачи этого письма куда следует отдал генералу Черемисинову для доставления г-ну Сабанееву. Я делаю эту выноску единственно для того, чтобы сделать гласным этот черный и презрения достойный поступок”. [381] Рекомендателем Гамалея, подчеркиваем, был упомянутый Липранди. Есть основания предположить, что именно он сыграл здесь неблаговидную роль.

Подполковник И.П. Липранди — личность во многом загадочная как для его современников, так и для историков нашего времени. Человек высоко образованный, обладатель богатейшей библиотеки, Липранди привлекал к себе внимание окружающих и в тот период был близок к Пушкину. Ему доверяли, не подозревая о его принадлежности… к сыскной полиции. Однако свидетельства современников (С.Г. Волконского, Ф.Ф. Вигеля, Н.С. Алексеева и других), воспоминания самого И.П. Липранди, наконец, новые публикации документов доказывают принадлежность Липранди к агентам-провокаторам. Свидетельство тому и его дружба с Бенкендорфом, Дубельтом и другими деятелями политического сыска, на который Липранди работал, начиная с заграничных походов после Отечественной войны 1812 г. и до конца жизни. [382]

Интересно в этом плане письмо начальника штаба корпуса Вахтена начальнику Главного штаба армии Киселеву от 21 ноября 1821 г. (в это время усиленно решался вопрос об установлении тайного сыска в 32-м егерском полку). В письме есть такие строки: “Сколько я знаю и от всех слышу, то Липранди один только, который по сведениям и способностям может быть употреблен по части полиции, он даже Воронцовым по сему был употреблен во Франции… другого же способного занять сие место не знаю…”. [383]

Письмо, перехваченное полицейской агентурой, послужило формальным поводом для ареста В.Ф. Раевского. (Заметим, что Липранди накануне ареста Раевского отбыл в отпуск).

Неоценимую услугу Раевскому и его друзьям по тайному обществу оказал А.С. Пушкин. Он случайно узнал о предстоящем аресте и за день до него, 5 февраля вечером, предупредил Раевского об этом. [384] Часть опасных бумаг Раевский успел уничтожить. 6 февраля 1822 г. он был арестован. “Первым декабристом” назвали впоследствии историки В.Ф. Раевского — именно с него начались царские репрессии в отношении декабристов.

Сразу после ареста Раевского содержали под надзором в Кишиневе, а 16 февраля перевели в Тираспольскую крепость. Он обвинялся в политической агитации среди солдат. Из тюрьмы в марте 1822 г. В.Ф. Раевский тайно передал стихотворное послание друзьям в Кишинев:

Это наполненное гневом и революционной страстностью стихотворение венчали такие строки:

Действительно, заключенный в тюрьму, подвергавшийся при производстве судебного дела “не только строгим, но и жестоким средствам”, В.Ф. Раевский проявил мужество и стойкость: он никого не выдал, не раскрыл организацию. Долгих четыре года находился декабрист в крепости под угрозой смертного приговора и все это время при разбирательствах военно-судебных комиссий старался запутать дело. Вплоть до восстания 14 декабря 1825 года следствие так и не могло выяснить истинную роль В.Ф. Раевского в революционной деятельности тайного общества. Этому в немалой степени содействовали и свидетели: большинство привлеченных по делу командиров и солдат не выдали Раевского.

В протесте, поданном 1 сентября 1823 г. против решения военного суда о смертном приговоре, [386] В.Ф. Раевский обличал беззаконие судопроизводства, преступные действия офицеров, клеветавших на него, и подчеркивал, что “полковой командир ничего не показал”. [387] Как это было важно! И не только для Раевского — для всего дела и всех членов тайной организации.

В начале марта 1822 г. корпусный генерал Сабанеев допросил Непенина. На вопрос следствия о подписке “на какой-то союз” Непенин, ссылаясь на забывчивость, сказал лишь о “подписке на складку денег на вспоможение бедным ежегодно по 25-й части своего дохода”. Сабанеев усомнился в искренности показаний Непенина, ибо как он, не без основания, заключил: “сбор для бедных… не имел надобности ни в клятве, ни в тайне”. Ничего не добавил Непенин и на следующем допросе, произведенном 29 октября 1822 г. в Аккермане в присутствии опять же корпусного командира Сабанеева, придававшего большое значение новому дознанию. На прямой вопрос: “В чем состояла цель Союза благоденствия… и каким бы образом Вы при недостаточном состоянии Вашем согласились на пожертвование 25-й части доходов?..” — А.Г. Непенин опять же дал весьма обтекаемый ответ, говорил о подписке на вспоможение бедным, о полном незнании содержания книги, которую должен был прочесть при вступлении в Союз. Чаще всего отвечал почти односложно: “не знаю”, “забыл”, “по давности времени не упомню”. [388]

Итак, “полковой командир ничего не показал”. Непенин выдержал первый натиск царского суда, Сабанеева, который в отношении нижестоящих чинов мог прибегнуть к самым низким мерам, не церемонился, не выбирал выражений и средств. Непенин до конца был тверд, сохранил верность идее и революционному братству. Он знал, что теряет службу — единственное средство для добывания куска хлеба, но иначе поступить не мог. Именно за честность, бескомпромиссность его любили в полку. Когда еще в конце 1821 г. в результате доносов тайных агентов встал вопрос об отставке Непенина, “до 20 офицеров”, по сообщению начальника штаба корпуса Вахтена, “чтобы поддержать полкового командира… имели намерение подать в отставку”. И командование решило, что в 32-м егерском полку “надо будет сделать крутой переворот, ибо дух карбонариев и реформаторов давно действует”. [389] Тогда Непенин был оставлен в полку. Расследование продолжалось. Сабанеев писал Киселеву, что надо “ощупать 32-й полк и учебные заведения в Кишиневе”. Свое намерение он выполнил в 1822 г. — шесть недель прожил “в 32-м егерском полку для известного дела Раевского”. Однако прямых доказательств существования тайного общества в 16-й дивизии он не получил, а скорее всего не пожелал видеть таковых, ибо опасался за свою карьеру. “Каково бы мне было после 33-летней моей службы потерять все заслуженное потом и кровью”, — писал он Орлову, [390] выясняя с ним отношения уже после ареста Раевского. Все же меры по “улучшению порядка” Сабанеев предпринял: под разными предлогами устранил большинство членов тайной организации из армии. Так, в феврале 1822 г. фактически отстранили от должности М.Ф. Орлова, “по домашним обстоятельствам” ушел со службы Охотников, “за болезнею” — П.С. Пущин, оставили службу и другие члены кишиневского кружка. Ушел в отставку и Андрей Григорьевич Непенин. Начальник Главного штаба князь П.М. Волконский в отношении от 31 июля 1822 г. главнокомандующему 2-й армии Витгенштейну предписал “командира 32-го егерского полка полковника Непенина… отрешить ныне же от команды… Буде по обстоятельствам… изволите найти, что полковник Непенин за упущения его надлежит суду, то предать его оному совокупно с майором Раевским”. [391] С Непенина, как и с других офицеров, была взята подписка с обязательством не вступать ни в какие тайные общества.