Чтение онлайн

Старуха готовила им гостинцы и плакалась:

– Давленье замучило, голова шаром опухает. Жду, вот Юрик обещался лекарство прислать. А что бы самому приехать? Ростила его, почесть, три года спали вместе. Первый кусочек – ему.

– Мама, – как можно мягче сказала Аня, – парень уже офицер. Что же он около тебя сидеть будет?

Сама она очень жалела мать: та совсем постарела, под глазами мешки, ноги ходят плохо. Главное, очень тяжела стала, грузна, на юбках ни один крючок не сходится. Будь она хоть с зятем в хороших отношениях, взять бы ее к себе. Но ведь они с Колей еще не старые, а комната одна.

Когда они вернулись в Москву, Аня впервые заметила, что ее Коля вроде бы и здесь тяготится быть с ней целыми днями дома, вроде бы скучает. Не догуляв двух недель, он прервал отпуск и вышел на работу. И Аня на него даже немножко обиделась: были планы покататься по каналу Москва – Волга, позагорать на пляже в Пирогове или на Клязьме.

«Так ведь я и одна запросто могу поехать, – подумала Аня. – Не утопят меня там без него».

Проводив Николая Егоровича на работу, она уложила в сумку свой пляжный ансамбль и отправилась в Пирогово. Ей попалась там веселая компания, с гитарой, с вином. Купались, пили, ели. Аня еще загорела и пополнела, потому что не столько плавала, сколько лежала на берегу и веселилась. Когда подошел срок выходить на работу, она стала примерять свое рабочее платье и обнаружила, что оно теперь ей на нос не годится, везде режет, не дает ходу, а расставлять его уже некогда и нечем.

– Ужас какой!.. Не представляю, Коля, с чего это я?..

И уговорила мужа пойти с ней в универмаг, где купила себе новое просторное платье. Заодно разорила Николая Егоровича еще и на шелковый гарнитур: покупать так покупать! В этот бельевой гарнитур, наполовину состоящий из прозрачных кружев, она обрядилась и ходила весь вечер по квартире, не задергивая на окнах шторы и радуясь тому, что не тесно, а белое кружево безумно идет к ее загару.

– Хорошо делать стали, Коля, – сказала она, – от импортного не отличишь.

Николай Егорович кивнул. А Аня подумала:

«Стареет. Ходишь перед ним раздевшись, а он с газетой не расстанется».

Этим же летом Аня совершила роковую ошибку: отпустила Николая Егоровича одного в дом отдыха на две недели, оставшиеся у него от отпуска. Опасений у нее никаких не было, тем более что Николай Егорович стал за последнее время особенно необщителен и молчалив, совсем уподобился своей покойной сестре.

Перед поездкой он помог Ане возиться со стиральной машиной. Она не захотела его сильно утруждать.

– Вернешься – тогда чехлы снимем, постираем.

К приезду мужа Аня сняла все занавески с окон, портьеры, чехлы с двух кресел и дивана. Хорошо, что хоть не замочила: Николай Егорович не вернулся. Прислал короткое, как удар, письмо. Это было его первое письменное обращение к Ане. Она даже почерка его как следует не знала и не могла сразу разобрать, что он такое пишет. Но разобрать было необходимо, поэтому Аня все-таки прочла:

«Аня, прости меня, пожалуйста. Не сердись, жить с тобой я больше не могу…»

«Это почему же он не может, почему?.. – ошеломленно соображала Аня. – Да чего же я, дура, не понимаю: он другую себе там нашел!..»

Она решила сразу написать сыну, чтобы помог вернуть Николая Егоровича. Но было очень стыдно, да и написать как следует Аня бы не сумела. И, швырнув письмо Николая Егоровича, на котором не было обратного адреса, она начала громко рыдать. В первый раз она пожалела, что живет в отдельной квартире: если станет плохо с сердцем, никто и не подойдет, да и поделиться не с кем – хоть вой!

Немножко успокоила ее мысль: ведь придет же Николай Егорович за своими вещами. А тогда уж надо его любой ценой крепко схватить. Надо – так она и на колени бросится.

– Только явись! – вслух сказала Аня. – Вряд ли, Коленька, я тебя отпущу!..

Но Николай Егорович за вещами не приходил, и вообще было совершенно непонятно, где он находился. Аня сбегала на его старую квартиру – там никто ничего не слыхал. Побежала на квартиру покойной Стеши – там уже совсем посторонние люди жили.

Тогда рано утром Аня подошла к заводской проходной. Завод был огромный, территория тянулась на несколько сот метров. В потоке людей она увидела наконец Николая Егоровича. Он шел в своем хорошем костюме, в котором уехал в дом отдыха, но без подаренных ею черных очков.

Аня не помнила, что и было. Она плакала и угрожала, что бросится под машину. От крика и слез ей стало плохо, и Николай Егорович позвал такси.

Она почти силой заставила его сесть с ней в машину. Он поговорил с одним из сослуживцев и поехал с Аней.

– Ты только скажи: другую нашел? – не стесняясь водителя, спрашивала Аня и хватала Николая Егоровича за руки.

– Нашел, – тихо сказал он. И сделал знак, чтобы она помолчала до дома.

Как только они оказались в квартире, Аня сразу же продолжила допрос:

– Что же она, лучше, что ли?..

Николай Егорович посмотрел своим единственным глазом в красное от слез лицо Ани и опять тихо ответил:

– Лучше.

Она вытерла слезы и сказала громко:

– Сволочь она хорошая! Да и ты тоже. Небось уж с ней отношения имел и ко мне лез?

– Я никогда к тебе не лез, – еще тише заметил Николай Егорович.

– Вот это интересно! Это ты хочешь сказать… – Аня заплакала и опять принялась искать его руки, которые он прятал. – Коль, неужели ты не представляешь, как я тебя люблю?..

Он отвернулся.

– Это тебе только кажется.

Аня вздрогнула: что это значит – «кажется»? Может быть, он про таксиста узнал или про технолога? И она спросила уже робко:

– Разве я в чем перед тобой виновата, Коля?

Николай Егорович ни про какие ее измены не знал и не пытался узнать. А сама Аня пока еще не отдавала себе отчета в том, что изменила ему гораздо раньше, чем отправилась в «Софию» есть баранину с технологом и обнималась в углу за холодильником с молоденьким таксистом. Этому всего год… А если бы Николай Егорович был поречистей, он бы сейчас сказал ей: «Как же ты, кукла с голубыми глазами, не поймешь, что я давно душой с тобой врозь живу!.. Ты думаешь, я старый, поэтому и не интересуюсь твоей красотой? Я еще красоту понимаю, хотя и глаз у меня один и от сердца мне в плечо бьет. Я от друга никогда не ушел бы. А что ж мне из милости-то возле тебя сидеть?.. Разве много мне от тебя нужно было? Хотел, чтобы человеком была…»