Делать мнение: новая политическая игра
Шрифт:
Технические дискуссии между специалистами по опросам, политологами и социологами долгое время были сосредоточены на довольно "вторичной" проблеме составления "уравновешенных" и "понятных для всех" вопросов и их формулировки. Несомненно, предпочтительно задавать вопросы таким образом, чтобы они могли быть одинаково понятыми всеми опрашиваемыми, и тем самым упростить интерпретацию ответов; но, по-видимому, эта методологическая потребность - часто, впрочем, вполне оправданная - скрывает концепцию социальной науки (и даже политики), в соответствии с которой достаточно уметь задать "правильные" вопросы респондентам, чтобы прямо получить ответы на вопросы, которыми задается исследователь.
В результате смещения смысла, не остающегося без последствий, "правильными" чаще называются вопросы "нейтральные", то есть вопросы, формулировка которых никоим образом не могла бы задеть респондентов, а полученные ответы рассматриваются как "искренние" и "достоверные", а значит как "истинные". В частности, специалисты по опросам много раз обращали внимание на разницу в ответах в зависимости от формулировки вопросов, их места в анкете и особенно типа предусмотренных ответов; но они не всегда делали из этого выводы, и в частности не видели, что такие вариации могут существовать только в силу того, что эти опросы зачастую имеют игровой и весьма ирреальный характер и не влекут за собой каких-либо последствий для более или менее большей части опрашиваемых.
Например, возьмем "крайний" случай: когда на вопрос "Считаете ли Вы, что сегодня государство реально ориентировано на изменение политики в области экономии энергии" положительные ответы могут составить всего от 23% до 66% в зависимости от того, предусмотрены ли только варианты ответов "да ", "нет ", "не знаю " и "затрудняюсь ответить " или "да,/113/ очень решительно", "да, но осторожно", "да, но частично", "да, но непоследовательно", "нет", "не знаю" и "нет ответа", можно спросить себя, достаточно ли ограничиться чисто методологическим разоблачением второй формулировки, упрекая ее в дисбалансе между положительными и отрицательными ответами [7]. He значит ли это думать или допускать, что существуют определенные способы закодировать возможные ответы и что только они позволяют выявить "настоящие" мнения? Однако кто может здесь судить, и на основе каких критериев? Разве разные модальности ответа "да", предложенные во второй формулировке, не столь же отражают реальность (или нереальность), как и простое "да" - резкое и без нюансов - первой формулировки?
Что должно было бы стать очевидным при рассмотрении этих вариаций, так это крайняя гибкость этих "мнений", которые могут быть так легко изменены в зависимости от формулировки вопроса или его места в анкете. Может быть, стоит напомнить в противовес редукционистскому представлению о социальной науке специалистов по опросам, рассматривающих ее просто как работу по "фиксации", что не существует "правильных" или "неправильных" вопросов, а есть только верные или неверные интерпретации ответов*. Специалисты по опросам часто смешивают вопросы, которые можно задать себе как ученому (сколько социальных классов существует во Франции? каковы причины упадка коммунистической партии или преступности среди молодежи? и т.п.) и вопросы, которые нужно задавать респондентам, чтобы попробовать найти на них ответ; причина в том, что они сводят научную работу к простому статистическому представлению как бы самодостаточных ответов. Политологи, без сомнения, заметили бы абсурдность этих вопросов, или по крайней мере последствия их навязывания, если бы они сами иногда задавали их респондентам, наименее интересующимся политикой. Но разделение исследовательской работы, с самого начала воцарившееся в институтах опроса, приводит к тому, что - парадоксальным образом - большинство "политологов", возможно, никогда не было столь мало "эмпирично", как в период, когда они были уверены в обратном, проводя анкетные опросы (на самом деле, организуя их проведение): если они, чаще всего,/114/
* Тем самым мы хотим сказать, что исследования, проводимые институтами опросов, очевидно дают социологии материалы, которые интересно анализировать. Разница между специалистами по опросам и социологами находится, в частности, на уровне интерпретации ответов.
изобретают вопросы и анализируют распечатки числовых компьютерных данных, то, напротив, редко сами участвуют в пилотажных интервью или непосредственно в проведении опросов. Разделение труда таково, что они чаще всего не знают о проблемах, с которыми сталкиваются анкетеры, о количестве отказов от заполнения анкеты, об иронической реакции, смехе или возмущении респондентов и т.п. Они более чем когда бы то ни было остаются "закрытыми" в рамках проблематики институтов политической науки и предлагают репрезентативным выборкам совершеннолетнего населения ответить "да" или "нет" на вопросы, похожие на темы университетских дипломов в области политических наук.
По собранным здесь вопросам, задававшимся институтом Софрес*, мы видим, что опрос часто сводится к возложению на респондентов функции "социолога (в сущности, политолога) в отношении самих себя", когда от них требуется ответить на вопросы, которыми задаются политологи, более или менее явно принимающие за "истинное" то мнение, которое собрало наибольшее число голосов: - "Среди следующих мотивов, которые могут привести к голосованию за список Национального Фронта Жан-Мари Ле Пена, какие мотивы кажутся Вам наиболее важными?" (предлагается список мотивов) (Софрес, июнь 1984); - "Как Вы считаете, почему начиная с 1981 года растет неприязнь к "левым"?" (список причин предложен респондентам) (Софрес. январь 1985 года); - "Известно, что количество голосов, подаваемых за коммунистическую партию, за несколько лет снизилось с 20% до 11%. Каковы, с Вашей точки зрения, глубинные причины электорального регресса?" (предоставлен список возможных причин) (Софрес, октябрь 1985); - "Каковы, по Вашему мнению, четыре приоритета для Франции в ближайшие годы?" (список возможных приоритетов представлен) (Софрес, октябрь 1985); - "Как Вы считаете, сегодня Республика является идеей "левых" или "правых"?" (Софрес, ноябрь 1985), и т.п. Некоторые вопросы начинаются с длинной преамбулы, которая, как бы напоминая информацию, которую будто бы/115/
* Мы взяли в качестве примера вопросы, заданные этим институтом, потому что он требует большой научной точности в своих исследованиях и является профессиональным "образцом". Но само собой разумеется, что не меньше подобных вопросов мы найдем и в анкетах других крупных институтов опросов.
знают все опрашиваемые ("Вы знаете, что...", "Иногда политических лидеров ранжируют...", "Обычно французов относят к следующим классам..." и т.п.) на самом деле навязывают респондентам определенную проблематику: - "Иногда политических лидеров делят на две категории: с одной стороны, те, кто относятся к "политическому классу" и солидарны между собой, с другой стороны - те, кто держится на дистанции от "политического класса". К какой категории Вы отнесли бы следующих личностей? Ф.Миттеран, Ж.Ширак, Р.Барр, и т.п. (Софрес, август 1984).
– "Обычно французов относят, в соответствии с их политическими мнениями, к тому или иному классу по шкале "левые" - "правые". Можно отнести себя скорее к "левым" или скорее к "правым". А лично Вы, как Вы оценили бы себя по этой шкале? (Софрес, 1966).
– "Вы знаете, что Франция и Англия скоро будут соединены туннелем под Ла-Маншем. Считаете ли Вы, что обустройство подступов и рытье туннеля представляют для окружающей среды очень сильную опасность, достаточно сильную, не очень сильную или вовсе не существенную?" (Софрес, декабрь 1987). Другие вопросы обнаруживают магическую и прорицательскую, если не почти астрологическую, логику: "Как Вы считаете, в ближайшие годы число лесных пожаров будет возрастать или уменьшаться?" (Софрес, декабрь 1987). Наиболее удивительно то, что эти вопросы, которые в большинстве случаев являются таковыми лишь для специалистов (а в двух последних случаях имеют практическое значение и для населения,проживающего близ туннеля и лесов Юга), и на которые, в сущности, только специалисты, наверное, и могут ответить с какой бы то ни было серьезностью, тем не менее собирают весьма большое число ответов (доля "затруднившихся ответить" на два последних вопроса, например, составила соответственно 14% и 13%).
Последствия навязывания вопросов
В то время как темы чисто социологических анкет почти без исключения относятся к сюжетам, которые обычно хорошо определены и непосредственно затрагивают опрашиваемое население, вопросы, задаваемые институтами изучения общественного мнения - а на самом деле, лучше или хуже переформулированные вопросы, поставленные клиентами этих институтов - охватывают самые обширные, самые разнообразные/116/ и иногда самые неожиданные области. Большая часть анкет институтов изучения общественного мнения - это, собственно говоря, анкеты, не допускающие возможность методического контроля, - с учетом как разнообразия затрагиваемых сюжетов, так и социальных различий населения, которое должно на них ответить. Когда мы задаем один и тот же вопрос, а особенно так называемый вопрос "о мнении", такой неоднородной в социальном и культурном планах аудитории, которая обычно составляет подвыборки населения, опрашиваемые этими институтами, то очень трудно быть убежденным, что он понят всеми одинаковым образом. Если в большей части анкет даются ответы на поставленные вопросы, в том числе и на те из них, которые кажутся абсурдными или непонятными, - то не только потому, что люди, согласившиеся на участие в опросе, заранее хотя бы в некоторой мере "идут навстречу" правилам игры анкеты, но еще и потому, что требуемые от них ответы обычно сводятся к простому согласию или несогласию с уже сформулированными мнениями и к выбору заранее закодированных ответов. Иначе говоря, это значит, что с помощью анкеты собирают не данные о самих мнениях, а только "ответы" на вопросы о мнениях, которые могут в разных пропорциях, в зависимости от социальных групп и затронутых тем, соответствовать или не соответствовать действительным мнениям. Профессиональные навыки специалистов по опросам, существование которых не подлежит сомнению, не применяются там, где они должны были бы применяться с точки зрения правильной научной логики: они больше стремятся получить информацию не о действительных мнениях (которых в реальности может быть довольно мало по отдельным проблемам), а получить по каждому вопросу максимум ответов, чтобы иметь возможность говорить об "общественном мнении" и не разочаровать своих клиентов, которые зачастую очень дорого платят за каждый вопрос. Вопрос, дающий высокий процент отказов, может быть, по этой логике, только "неудавшимся" вопросом. Вот почему "специалисты по опросам" изобретают такие формулировки вопросов, чтобы любой человек мог бы что-нибудь ответить; этим они скрывают тот факт, что многие из подобных опросов лишены смысла, по крайней мере для некоторых групп населения, и сильно снижают долю отказов, которые они должны были бы повлечь за собой. Институты почти исключительно используют технику "закрытых вопросов", особенно когда речь идет о так называемых вопросах "о мнениях", а эта техника сильно ограничивает участие опрашиваемого,/117/ который - как, впрочем, и в политике, и мы еще к этому вернемся - может без объяснений ограничиться выбором одного варианта из всех ответов, изобретенных в институтах. Это одновременно позволяет искусственно сократить процент отказов, потому что для отнесения респондентов к чисто "остаточной" категории "не ответивших" нужно, чтобы они выразили явное желание не отвечать или заявили "не знаю"; впрочем, в соответствии с указаниями большинства руководителей институтов изучения общественного мнения, такая возможность предоставляется респондентам лишь в последнюю очередь*.
Техника закрытых вопросов увеличивает риск недоразумений, неизбежно возникающих при проведении любого опроса, так как она может привести к получению скорее поверхностных, - например, случайных или высказываемых "не всерьез" и не влекущих за собой каких-либо последствий, а не действительных ответов. Поэтому зачастую малое количество "не ответивших", обычно получаемое благодаря этой технике, оплачивается большой неопределенностью смысла выраженных ответов, так как невозможно всегда знать, как опрашиваемые поняли вопрос за рамками явной формулировки, и, следовательно, на какой вопрос они отвечали. При исследовании мнений - хотя, несомненно, и меньше, чем при любом другом анкетном опросе - нельзя не спросить себя о том, что значит "понять вопрос" в ситуации интервью. Некоторые методологи называют "правильным" вопрос, сформулированный таким образом, чтобы он мог быть одинаково понятым - и лингвистически и семантически - всеми опрашиваемыми, однако этого недостаточно. Все руководители институтов изучения общественного мнения давно знают, что они должны формулировать вопросы, думая о мифических "лозерских крестьянах", о которых уже давно говорил Жан Стецель своим коллегам из ФИОМ. Напротив, гораздо менее очевидно - учитывая неустранимую долю этноцентризма любого исследователя, побуждающую его принимать очевидное для него за очевидное для всех - то, что чисто лингвистическое понимание вопроса (вряд ли существующее у всех опрашиваемых) не обязательно подразумевает практическое понимание проблемы, предлагаемой респонденту, ни, тем более, признание существования проблемы, предполагаемого постановкой вопроса/118/
* Я подробнее анализировал эти методологические проблемы в книге P.Champagne, R.Lenoir, D.Merllie et L.Pinto, "Introduction a la pratique sociologique", Paris, Dunod-Bordas, 1989, pp.168-210. См. также Д.Гакси (D.Gaxie, "Au-dela des apparences... Sur quelques problemes de mesure des opinions", Actes de la recherche en sciences sociales, 81/82, mars 1990, pp.97-112).
как "проблемы", ни, еще менее, - контекста, особенно политического, который она может включать. Таким образом, респондент чаще, чем кажется, походит на того американского юмориста, который заранее отвечал "да" анкетеру, прежде чем узнать о содержании вопроса ("Я отвечаю "да"... но, вообще-то, какой был вопрос?"), и тот, кто анализирует исследования мнений, часто находится - не всегда это осознавая - в парадоксальной ситуации; она состоит в том, что он точно знает ответы (представленные в форме статистических распределений, вариации которых тщательно исследуются), но имеет очень приблизительное представление о тех многочисленных вопросах, которые поняли за необходимо одинаковой формулировкой анкеты разные категории опрашиваемых и на которые они на самом деле отвечали. Для каждого вопроса, даже для наиболее простых с виду, надо было бы не только построить спектр разных смыслов, которые могут ему придаваться в реальности разными категориями опрашиваемых, но также и меру, в которой эти группы сами задаются данным вопросом и придают ему смысл.
Возьмем следующий пример, взятый из опроса об "окружающей среде" (опрос Софрес, декабрь 1987 года). Вопрос: "Достиг ли или не достиг городской шум невыносимого уровня?", несомненно, с лингвистической точки зрения понятен всем, даже тем, кто не живет в городской зоне. Тем не менее смысл вопроса не так уж однозначен, как это может показаться на первый взгляд. О каких городах идет речь? О тех, в которых проживают опрашиваемые? О тех, которые они знают в более широком смысле? Что они вообще подразумевают под шумом "в городах", в соотношении с деревней? и т.п. Кроме того, на практике этим вопросом не задаются все в равной степени и одним и тем же образом: это показывает тот факт, что "мнения не имеют" 22% сельских жителей, против всего лишь 4% проживающих в парижской агломерации, или то, что приемлемым уровень шума считают 57% служащих и лиц, занятых умственным трудом, против лишь 47% рабочих, а значит, конкретное содержание вопроса неодинаково для этих различных социальных категорий.