Чтение онлайн

Его поглотил лифт.

Я позволил образам в моем мозгу закрутиться вихрем и унестись прочь. Наркозный сон вновь окутал меня, как тихая внезапная ночь.

Когда я проснулся, лифт спускал меня в палату на четвертом этаже. Доктор Рут, хирург, следил, как санитары перекладывают меня с каталки на кровать. Едва дверь за ними закрылась, он сказал:

— Я распорядился положить вас в отдельную палату, потому что вам нужны покой и тишина. Вы не возражаете?

— Решать вам, доктор. И ведь я пробуду тут недолго?

— Во всяком случае, несколько дней, если не больше. Насколько я понял, дома за вами ухаживать некому.

— Но у меня неотложные дела.

— Дело у вас только одно, — сказал он неумолимо. — Дать срастись ключице. Да, кстати, у меня есть для вас кое-что. Может быть, захотите сохранить на память. — Он достал пластмассовую коробочку из-под таблеток и встряхнул ее, как погремушку. — Пуля, которую я извлек из вашего плеча. Прекрасная тема, чтобы развлекать гостей. Или даже темы — пуля распалась на кусочки.

Он показал мне свинцовые осколочки. Я его поблагодарил, не зная, что положено говорить в таких случаях. Он покачал седой головой.

— Благодарите не меня, а свою счастливую звезду. Вам очень повезло, что ключица пулю отклонила. Иначе вас привезли бы сюда со свинцом в легком. Кстати, кто в вас стрелял?

— Не помню.

— Ваша супруга? — Вероятно, едва заметная улыбка означала, что он пошутил. — Ее можно понять: вряд ли ей нравится, как вы рискуете. Надеюсь, это вас научит оставлять подобные дела полиции. Чего вы, собственно, добивались?

— Пули в плечо. И добился. Еще вопросы? Моя грубость его не остановила.

— Возможно, все не так просто. Мне доводилось видеть, что способны вытворять молодые мужья, пока их жены рожают. Родовые муки удел не одних только женщин.

— Я что-то не понял.

— А вы поразмыслите хорошенько. Да, а как себя чувствуют ваша супруга и новорожденная?

— Говорят, что хорошо. Вы не возражаете, если я спущусь их повидать? Я ведь тоже чувствую себя прекрасно.

— Может быть, завтра, если у вас не поднимется температура. А сегодня я хотел бы, чтобы вы не вставали. Могу я на вас положиться?

Я буркнул что-то невразумительное.

Санитарку, которая принесла мне завтрак, я попросил поискать для меня карандаш и бумагу. Ожидая ее возвращения, я мысленно творил записку Салли. Ну, может быть, «творил» не совсем то слово:

"Любимая, умоляю тебя и Ее о прощении, за то, что в меня стреляли. Я нечаянно. Так уж получилось. А если ты хотела только безопасности, так вышла бы за полицейского. Но тебе понадобилось выскочить за самого медлительного стрелка во всей американской адвокатуре.

Меня держат в одиночном заключении в палате номер 454. Но я их одурачу. Надену линялый бурнус, подарок старика бедуина, моего верного спутника в былые дни, осмуглю кожу соком грецкого ореха и призраком проскользну мимо их часовых. Жди и бди. Меня ты узнаешь по непроницаемой улыбке. Записку сожги".

Получив письменные принадлежности, я написал совсем другое. Действие наркоза прошло, и желание острить меня больше не преследовало. Пластмассовую коробочку я убрал в тумбочку, чтобы она не маячила у меня перед глазами.

Тут я обнаружил телефонный аппарат на нижней полке тумбочки и тотчас попробовал позвонить Салли. Телефонистка едко сообщила мне, что в палатах родильного отделения телефонов нет. Тогда я позвонил Фергюсону.

Трубку он снял сам. Голос у него был приглушенный и настороженный:

— Кто говорит?

— Гуннарсон.

Его голос обрел громкость.

— Но я думал, вы в больнице.

— Я оттуда и звоню. Навестите меня. Палата четыреста пятьдесят четвертая.

— Конечно. Я и сам собирался. Попробую заглянуть к вам завтра. Или завтра будет еще рано?

— Завтра будет поздно. Мне нужно вас увидеть сейчас же.

— Я был бы рад, но сегодня никак не могу. Только, пожалуйста, не думайте, будто я недостаточно ценю все, что вы для нас сделали. Я бесконечно вам благодарен. И Холли тоже.

— Мне нужно что-то кроме благодарности. На меня давит полиция. Нам с вами, мягко говоря, необходимо обменяться мнениями. Если до полудня вы не приедете, я сочту себя свободным от профессиональных обязательств и буду поступать соответственно.

Кто-то осторожно постучал в дверь, — именно в тот момент, когда следовало повесить трубку. Дверь приоткрылась, и в нее заглянула Элла Баркер.

— Можно, мистер Гуннарсон?

— Входите, входите.

Она нерешительно приблизилась ко мне. Глаза у нее были большие и темные с синеватыми полукружиями под ними. Свежий белый халат, больничные туфли на резиновой подошве, но шапочки она не надела. Темные волосы глянцевито поблескивали, губы были тщательно подкрашены.

— Я хочу поблагодарить вас, мистер Гуннарсон. Я пришла сюда, как только узнала. Только подумать, что в вас из-за меня стреляли!

— Не из-за вас. Выкиньте из головы раз и навсегда. Да и рана легкая.

— Вы просто меня утешаете. — Она наклонилась ко мне, и на глаза ей навернулись слезы от не находящих выражения чувств. — Вы мне так помогли! Хотите, я помассирую вам спину? Я очень хорошая массажистка.

— Нет, спасибо.

— Вы хорошо позавтракали? Хотите, я принесу вам сока?

— Большое спасибо. Но у меня есть все.

Элла закружила по палате, легкими ненавязчивыми движениями наводя там и сям порядок. Не знаю, что, собственно, она сделала, однако помещение приобрело более уютный вид. Она приподняла вазу на комоде, поправила сбившуюся салфетку и поставила вазу точно в ее центр.

— Я принесу вам цветов, — решительно сообщила она. — Без них тут уныло. Какие цветы вы любите?

— Всякие. Но, пожалуйста, не покупайте мне цветов. У вас нет на них денег.

— Найдутся. Завтра утром в семь я выхожу на дежурство. — Она сделала пируэт и улыбнулась мне через спинку кровати. — Больница берет меня назад.

— А почему бы и нет?

— Я так боялась, что меня уволят! Ведь я же попала в тюрьму! Поддерживала знакомство с ужасными людьми!

— В следующий раз будете осмотрительнее.