Чтение онлайн

— Чего притихли? — спросил он, ехидно усмехаясь. — Не зря, видно, говорят, что советские интеллигенты самые благодарные слушатели. Это потому, что они ничего не знают, поскольку без принуждения знать ничего не хотят. Это потому, что в головы им вбита кем-то такая наглая чушь, что истинные знания действуют на них угнетающе, от них они плачут, как обманутая девственница в первое блудное мгновение... Но к делу. — Субъект вытер вдруг вспотевшее лицо ладонью и смахнул этим жестом всю свою улыбчивость. — Знак ордена был тотчас же внесён в государственный герб и в государственную печать Российской империи. Звание Великого Магистра ордена включено было в официальный титул российского императора. Павел даже хотел его поставить на первое место, но Священный Синод отодвинул на последнее. Надо заметить, что тогдашний Священный Синод не представлял Православную Русскую Церковь, он надзирал над ней, но представлял именно широкие слои духовно обмирщившегося, даже почти атеистического, российского дворянства.

Вот вам и расклад сил в России перед нашествием Наполеона, которое, по замыслу столетиями поднаторевшего во многоходовых политических комбинациях Рима, должно было поставить точку на Москве как матери русских городов. По этой причине прошу вас припомнить, какую колоссальную энергию развивал не такой уж престарелый, как его рисуют, Кутузов, шестидесятилетний человек, против вторжения в Европу и его внезапную смерть в Бунцлау. Прошу также обратить внимание на такой малоизвестный факт, как явное ему покровительство Павла Первого, который разогнал почти всех, кому благоволила его матушка, возвышение Кутузова после убийства Павла Первого его истинным убийцей — Александром Первым. Отцеубийца назначил его ни кем-нибудь, а военным губернатором Санкт-Петербурга. Но в августе 1802 года вынужден был уволить Кутузова в его поместья из-за недовольства состоянием полиции и полным неумением вести дело, то есть в связи с ярко выраженной бездарностью. Советую присовокупить к этому ещё такой факт: от Павла Первого ещё в 1798 году был Михаилу Илларионовичу дан чин генерала от инфантерии и пожалован он был в кавалеры Большого Креста ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Прошу заметить, что мальтийцы не были единственными католиками, оседлывавшими Санкт-Петербург. В XVIII веке Папа Климент закрывает орден иезуитов и те, в основном через Польшу, перебираются в Россию. Прибывший в Петербург граф Шуазель-Гудье ещё при матушке Екатерине привёз некоего аббата Николя для воспитания русских детей. Великосветские мамы засыпали его своими детками. Аббат открыл на Фонтанке вблизи дворца князя Юсупова пансионат с неслыханной платой за обучение — более десяти тысяч в год. Католичество стало модным, жена безбожного вельможи Екатерины княгиня Голицына нашла себе наставника иезуита кавалера Догардта и сама приняла католичество. Прошу вас обратить внимание на один, казалось бы, незначительный факт, — Иеремей Викентьевич высоко поднял палец над столом и сделал паузу, — именно в этом пансионе учился князь Сергей Григорьевич Волконский, будущий муж Марии Раевской, дочери великого русского воина и гражданина Николая Николаевича Раевского. Его именем на Бородинском поле названа была слабоукрепленная батарея, которую Кутузов подставил под удар всей армии Наполеона. Многие, едва ли не почти все, осуждённые по военному мятежу 14 декабря 1825 года, воспитывались именно в пансионе популярного аббата. Уже при Павле Первом Екатерина была инертна к религии, открыто утверждалось, что между католицизмом и православием разницы нет. Новый цензурный устав не допускал ущемлений в высказываниях против какой-либо религии. Только критика, иногда и поношения против греческого исповедания проходили спокойно. Тут не лишне вспомнить старинную вражду Рима против Константинополя и рассматривание Римом православия как учения сектантского. Кстати, Четвёртый Крестовый поход был вообще против Византии. Крестоносцы захватили и разграбили Константинополь и создали Латинскую империю. Назначения и отзыв иерархов Церкви теперь производились императором в обход Синода по представлению министра духовного ведомства, возглавляемого человеком вообще атеистических воззрений. Намечалась даже во времена Николая Первого тенденция жестокого подчинения духовенства, поставленного деспотически над клиром и вообще всеми прихожанами в духе именно католицизма, полупренебрежительно относившегося к простым верующим. Из глубины новой российской государственной бюрократии вырастала фигура нового типа царствующей личности, стоящей и над мирянами и над духовенством, как бы превратившимся в своеобразного Папу, которому Римский Папа мог бы позавидовать. Римскому же Папе, как известно, вырасти до подобных масштабов не позволили светские владетели европейских стран, особенно те, кто вообще ушёл в протестанты.

Мне, однако, не хотелось бы уходить в сторону от нашей юбилейной темы. Я хотел бы только подчеркнуть, что диктатором именно того типа и собирался, судя по всему, воссесть Пестель, истребив в Петербурге всю царскую фамилию, столь к тому времени нерешительную и вяло проводящую петербургскую по духу политику колоссальной новодворянской, я бы сказал, мафии.

Заканчивал своё выступление Перемен Викентьевич уже при потемневших окнах, в которые начали посвечивать ледянистые осенние звёзды. Гостей сегодня было больше, и потому выглядели все они разнообразнее, чем в прошлый раз, когда я покидал высокое наше собрание. В шахматы сегодня играли уже не за двумя досками. Телефон пускался в ход из квартиры реже, но звонили сюда чаще. Где-то в уголке трое затеяли какую-то недавно появившуюся заморскую игру в карты. Шуток вполшопота почти не было. А возле стола озадаченно и мрачно сгрудились человек пять. Они чувствовали себя непривычно не в силу своей какой-то неуверенности, скорее всего — по вынужденности что-то говорить. А говорить им явно не хотелось. Некоторые тайком поглядывали на стены либо на потолок, и озадаченность чувствовалась в их взглядах. Иногда они задавали выступающему кое-какие уводящие в сторону вопросы. Но субъект гнул своё. Поэтому в воздухе витало некое ощущение западни, из которой не было желания слишком боязливо выбираться.

— Вы мне задавали тут некоторые недоумённые вопросы наводящего характера, — говорил субъект голосом человека, завершающего длительный следственный процесс, — на некоторые вопросы я ответил, на другие могу, как говорится, в частном порядке, то есть приватно. А пока я подведу итог моим размышлениям. Первое: мог ли Наполеон выиграть войну против России? Нет. В полном смысле выиграть войну против России никогда никто не мог и вряд ли когда-нибудь сможет. Вспомним татар, шведов, турок... Наполеону с его ничтожной для таких масштабов армией это было не под силу вообще. И конечно же, таким людям, как Талейран, Меттерних и Александр Первый или хитрейший и умнейший актёр и акробат Кутузов, это было ясно с первых дней. Великий и гениальный Наполеон против этих перечисленных мною людей выглядел со своей безумной затеей просто мальчишкой. Здесь даже ничего не нужно было знать о знаменитом зайце на берегу Немана при переправе. Совершенно явно за спиною, вернее, над его спиной возвышался некто неизмеримо более могущественный и умудрённый многовековыми опытами многоходовых исторических комбинаций. Я уже не говорю о тактической изощрённости Кутузова, которая превосходит даже мудрецов Альбиона. Вот он несёт главную ответственность за миллионы солдат и простых селян да горожан, погибших в этой войне, вернее, в этих войнах. Ответственность этой фигуры ещё более страшная, чем ответственность Наполеона. В сущности, кто такой Наполеон? — Субъект театрально выпрямился, умудрённо закрыл глаза и сам себе ответил, глаз не раскрывая: — Наполеон всего лишь высоко и однобоко одарённый мальчишка-корсиканец из вырождающегося дворянского рода, отсюда его невероятная бесчеловечность и глупая спесь. Наполеон к тому же и дикарь, грабивший величайшие культурные сокровищницы мира, совсем не понятно зачем истреблявший прекраснейшие города и сёла, издевавшийся над судьбами миллионов ни в чём не повинных людей. У него даже не было идеи, во имя которой он совершает эти преступления. Как, например, у Гитлера. У Гитлера была безумная, но чёткая идея. История женитьбы на Жозефине Богарнэ и вся его связь с этой фактически публичной женщиной говорит о его дурном плебейском вкусе. Наполеон на самом деле был далеко не умным, но сильно чувствующим человеком. Он ощущал над собою эту страшную власть, делающую его вздорным, но послушным подростком: недаром временами его подушка под утро была мокрой от ночных слёз.

Кстати, невозможность Наполеоном выиграть войну понимал и Александр Первый, этот привередливый, но изысканный политик, личность, правда, трагическая. Не случайно Коленкуру он ответил на угрозу от Наполеона пойти войной: «Я буду отступать до Камчатки». Ни один государь ни одного уважающего себя государства, тем более религиозный и более того — православный, не рискнул бы так выразиться. Этими словами Александр как бы начертал стратегию и тактику будущей войны Барклаю и Кутузову. Всё дело в том, что Барклай слишком прямолинейно ей следовал, а Кутузов, привыкший всю жизнь лицемерить и делать вид, будто он всерьёз сражается с противником, провёл эту комбинацию так хитро, что до сих пор все или почти все думают, что Москву нельзя было спасти, а Наполеона победил этот лукавый царедворец. Так мы приблизились к сожжению Москвы... Прошу остаток из этой бутылки плеснуть мне в рюмку, — повелительно бросил Иеремей Викентьевич.

И ему этот остаток вылили в зелёную гранёную рюмочку, вслушиваясь в его слова внимательно. Субъект же пить не стал, а поставил рюмку перед собою.

— Пусть эта поставленная мне самим собою задача умалословит мою речь, — заметил он как бы мимоходом, — а то уж все засыпают. Итак. Я утверждаю, что главное лицо, заинтересованное в сожжении Москвы, был Ватикан, если его можно назвать лицом. Позиции Ватикана к началу XIX столетия в России были уже мощно унавожены отбросами слабосильного вообще и плохо организованного в мировом масштабе протестантизма. В середине XVIII века непобедимое в своей инертности и безграничной сопротивляемости российское православие перемололо и уже переваривало протестантов. Главный, хоть и вроде Наполеона мальчишествующий союзник, петербургская, так скажем, номенклатура хлынула в католицизм, ощущая в нём власть и силу, а главное — антинародную в тотальном её варианте духовную сущность оскопления населения. Они, конечно, эти знатные и развращённые петербургские чиновники, поднаторевшие делать перед царём вид, будто они что-то государственное делают, пример блестящий тому Кутузов, не догадывались, что сами-то они просто пешки в руках высокоизощрённых и высокообразованных иезуитов. Мешали старинные русские города во главе с Москвой, которые не успели добить ни Грозный наш Иван, ни Пётр не менее Великий. Эти города нужно было уничтожить, а на их месте построить другие, в духе той петровской новостройки на берегах Невы, на которую клюнули не только учёный Ломоносов, камер-юнкер Пушкин, за которого царь ещё при жизни поэта начал платить карточные долги... Это уничтожение старинных сел и городов должны были сделать сами русские. Так изящней, испытанней и безопасней. Во времена татар, Ивана Грозного и поляков русские всему миру продемонстрировали своё рвение к саморазрушению, а порою к самоистреблению. Нашли дурака Ростопчина и поняли, что никто хитрее циника Кутузова и успешнее фанфарона-губернатора этого не сделает.

Далее. Я хотел бы обратить внимание на то, что ещё при Алексее Михайловиче Москву строили как огромный всенародный храм. Концентрическая кольцевая планировка Москвы давала возможность стягивать народ отовсюду, как по сосудам кровь, к сердцу на Красную площадь. Алтарём храма задуман был Кремль. Престолом же почитали Успенский собор. Это святая святых всего царства. Вот поэтому маршал Даву и разместил здесь конюшню. Наполеон всё же не дерзнул сам решиться на это святотатство, он был суеверен.

Зачем Кутузов совершил свой знаменитый Тарутинский манёвр? Первоначально, судя по всему, планировалось это не так, Петербург должен был уцелеть. Но Александр вдруг проявил неожиданное упорство, а народ не поднялся грабить помещиков, резать их, как это было в Пугачёвщину. Александра нужно было сломить. Со сдачей Москвы в Петербурге началась паника, знать готовилась к бегству, боясь движения французов на север. И Кутузов открыл Наполеону дорогу на север, показал, что защищать северную столицу не собирается. Но, сломленный неманским зайцем, потерявший три четверти войска к приходу на Бородинское поле, не сломивший русских солдат и офицеров, брошенных на произвол судьбы, а вернее, подставленных ему фельдмаршалом, Наполеон идти на Петербург не решился. Он вообще был удивительно нерешителен в этом походе. Но стоило ему только двинуться в сторону Петербурга, мир был бы у него в кармане.

И последняя из главных странностей. Кутузов, якобы стоявший на страже, чтобы не пустить французов на Калугу, в самом же деле уступил Наполеону путь ещё из Москвы. Приглашение Кутузова идти в южные районы России было Бонапартом принято, а Кутузов только двигался, сопровождая французов позади, чуть в стороне. Когда Платов с казаками и конной артиллерией и Дохтуров прибыли к Малоярославцу, французы город уже заняли, эго был небольшой отряд Дельзона, шедший в голове корпуса вице-короля Италийского, составлявшего авангард армии Наполеона. Прогнать этот маленький отряд двум егерским полкам Дохтурова оказалось не под силу. Армия же, которую вёл к Малоярославцу Кутузов, шла каким-то странным образом, войскам даже порою казалось, что идут они назад. Один лишь корпус Раевского быстро и самостоятельно прибыл к Малоярославцу, в котором до этого длительное сражение склонилось на сторону французов, они захватили город. С ходу вступив в бой, Раевский выбил французов из города. Но подходили новые силы всё того же Даву, как под Салтановкой. Бой разгорался. Город переходил из рук в руки, но перевес был на стороне Раевского. Тут Кутузов снимает корпус Раевского из боя и вместо него ставит корпус Бороздина. К вечеру Малоярославец наш. Но вдруг после полуночи, когда бой притих, Кутузов снимает и корпус Бороздина, отводит его, и город быстро забирают французские стрелки. Наполеону путь на Калугу открыт: Кутузов сделал всё, что мог. Но после того страшного боя, который дал здесь Наполеону Раевский, император уже не решается сражение продолжать. Он отдаёт приказ отступить на Вязьму, несмотря на то, что и героическому корпусу Милорадовича Кутузов приказывает покинуть поле сражения и присоединиться к армии. Так этот удивительный, незаслуженно забытый историей генерал во второй раз после Смоленска буквально спасает Россию, своим упорством и самоотверженностью побеждая и Наполеона и Кутузова вместе взятых. В истории мировых войн ещё не бывало, чтобы один генерал сразу одновременно одерживал победу над такими двумя великими противниками, сам не подозревая величия своего подвига.

Все и трезвые и выпившие гости собрания сидели молча, как-то недоумённо разглядывая предметы, в беспорядке разбросанные по столу, словно это было кем-то брошенное поле боя.

— Странный этот генерал Раевский, — сказал утомлённо и растерянно Иеремей Столбов, опускаясь в кресло и потирая виски обеими руками, — он возникал всюду, где решалась судьба Наполеона, и ни разу ему не уступил. Ведь был ещё Лейпциг, выигранный его неимоверной стойкостью, был Париж. Ведь за Рейном, когда был ранен Витгенштейн, Раевский вместо него возглавил главное командование. По пути на Париж он разгромил всех маршалов, которые попадались. Он двенадцать часов штурмовал этот прекрасный город и не разрушил его в тот мартовский день, просто сломил сопротивление. Перед ним Мармон, один из лучших маршалов Наполеона, вопреки воле императора, подписал соглашение о капитуляции. Раевский посоветовал Александру Первому избавить достойного противника от унизительной церемонии сдачи ключей ворот столицы. Любой другой народ усеял бы каждый шаг такого великого солдата бюстами, статуями и всякими другими знаками благодарности, а у нас его забыли сразу же по возвращении домой. Тот же благословенный Александр отправил его в захолустье на юг Малороссии командиром корпуса. Это была настоящая ссылка. Как знать, быть может, в планы значительной и очень влиятельной части высшего российского общества той поры такой вариант окончания войны не входил?

Я уходил один с этого странного собрания по полночной Москве. В городе было пустынно и одиноко. Мне ни с кем не хотелось разговаривать. Я выбирал маленькие тихие переулки в этом чего только не повидавшем городе, который не раз жгли, грабили, оскверняли... За что? Неужели только за то, что он столица? Может быть, он сам кому-то крепко досаждал? А кто кому не досаждал в нашей стране, кто кого не обманывал, не продавал, не предавал, не насиловал? Конечно, больше всех других насиловала столица да и продолжает насиловать. Ещё никогда не бывало на Руси, чтобы всё население стольного города объявлялось особого достоинства сословием, принадлежности к которому без тяжких унижений и распродажи себя по особому прейскуранту добиться невозможно. И всё-таки москвичи не самый счастливый народ в России, хоть сохранили всё-таки своё наименование. Сама Россия уже давно утратила своё историческое название и шествует по всему свету как некое зловещее, для многих бессмысленное сочетание из четырёх букв, которые никак не соответствуют смыслу, якобы заключённому в них. Как долго живут в человеке посторонние мысли и чувства, внедрённые умелой рукой! Я шёл наугад и думал о том, сколько же должен был прочесть, передумать и пережить этот Иеремей Викентьевич, чтобы выносить в себе всё, что он сегодня сообщил собранию, никого, между прочим, не побоявшись. Значит, что-то есть, что освобождает его от этой всеобщей боязни, которую человек может переступить, только прихлёбывая из рюмки. Да и слушать-то не всякий решится. Двое сегодня с нашего собрания ушли. Один прямо встал со стула, пошёл в прихожую, надел плащ, нахлобучил шляпу и ушёл, не хлопнув дверью, но ни с кем не попрощавшись. Второй для приличия сбегал к телефону, с кем-то бегло потараторил, торопливо бросил на рычаг аппарата трубку и, молча всем поклонившись, деловито ушёл.