Чтение онлайн

12 сентября 1942 года Эльзе Штилле арестовали.

Арест был произведен дома, вечером. Обыск длился около двух часов, но ничего не дал. Гестаповцы разрешили ей взять с собой зубную щетку, мыло, книги по выбору и некоторые мелочи. Держались они довольно вежливо и на протесты заявили, что вполне возможно произошло какое-то недоразумение и фрейлейн не следует волноваться. Все разъяснится само собой, когда ее доставят на Принц-Альбрехтштрассе.

— Но в чем меня обвиняют? — спросила Эльзе у гауптштурмфюрера, возглавлявшего группу. — Могу я ознакомиться с документами? Где постановление обер-президента сената? [14]

Гауптштурмфюрер терпеливо выслушал ее, сказал:

— Арест произведен согласно имперскому декрету «О защите народа и государства». Очевидно, вам будет предъявлено обвинение в пособничестве врагу. Это все, что я могу сообщить.

Поведение его успокаивало: если б у гестапо были серьезные улики, гауптштурмфюрер держался иначе. Так подумала Эльзе дома, и мысль эта укрепилась в машине: ее хотя и посадили между двумя конвоирами, но не мешали поворачиваться, говорить, смотреть в окно. В канцелярии гестапо у нее отобрали сумочку, косынку, но все остальное оставили. Криминаль-секретарь вызвал конвой, сказал, что сейчас ее отведут в камеру, а утром пригласят на допрос.

Он, как и гауптштурмфюрер, был вежлив. Тщательно переписал содержимое сумочки, дал Эльзе ознакомиться с протоколом изъятия. Вручил листок с тюремными правилами и порекомендовал изучить их немедленно, дабы не навлечь на себя неприятностей из-за нарушения режима.

«Пожалуй, действительно не все еще плохо», — подумала Штилле, идя из канцелярии по переходам, ведущим вниз.

Заспанный унтершарфюрер, дежуривший у двери в подвал, наколол на настольное шильце контрольный листок. Открыл решетчатую дверь. Тюремный вахтман, тоже заспанный, сердито бурча под нос, выдал ей кружку и жестяную миску. Все было обыденно и не страшно. Разве что скрежетал по нервам пронзительный скрип замков и лязг решетки.

Конвоиры повели Эльзе в глубь слабо освещенного коридора. По обе стороны были железные двери, окрашенные в зеленый цвет; навесные замки и щеколды густо лоснились смазкой. Под потолком и над каждой из дверей, забранные сетками, желтели запыленные лампочки.

За первым поворотом конвоиры остановили Эльзе и молча набросились на нее. Они били сосредоточенно, деловито. Эльзе пыталась прикрыть лицо рукой с книгой, закричала, удар сапогом в живот заставил ее согнуться, выронить вещи…

В пустой камере Эльзе били снова. К конвоирам присоединились надзиратели. Били сапогами в лицо, лежащую. Поднимали, бросали спиной на пол. Снова поднимали и бросали. Кричать она уже не могла. Только стонала.

Потом ее подняли и повели в туалетную. Сказали, чтобы вымылась и привела себя в порядок. Вода была ледяная, и Эльзе подставила лицо под струю. Боль усилилась, стала острой, потом схлынула, притихла.

Один из надзирателей, только что раздиравший ей рот ключами, держал полотенце. Помог Эльзе вытереть лицо. Его обязанности, очевидно, делились на две части, и он не смешивал их: сейчас, когда избиение кончилось, он должен был позаботиться, чтобы заключенная выглядела прилично в допросной у следователя. И он делал все, что полагалось в таких случаях.

Из туалетной Эльзе отвели в допросную.

Она была здесь же, внизу: комната без окон, залитая светом двух рефлекторов. В тени оставался только стол, за которым сидел серый, расплывшийся в очертаниях человек без лица.

Лицо следователю заменяло неясное пятно.

— Я Хабекер, — услышала Эльзе. — Буду вести ваше дело. Времени у нас мало — примерно до утра.

Напротив стола, в отдалении от следователя и рядом с Эльзе, стоял железный табурет. Ноги у Эльзе подгибались.

— Позвольте мне сесть, — сказала она.

— Нет, — сказал Хабекер. — Чуть позже. Вы хорошо слышите меня? — Пятно, приобретая резкость, выдвинулось из-за стола, наплыло на Эльзе — Хабекер пересек комнату и стал напротив. От света глаза у Эльзе слезились. Она чувствовала, что кожа на лице, опаленная жаром рефлекторов, натягивается, готовая лопнуть; губы уже треснули, с них сочилась кровь. — До утра вы можете дожить, — негромко сказал Хабекер, — при условии, что будете искренни.

Он говорил и говорил, но Эльзе слышала не его, а свой собственный голос, отчетливо и трезво произнесший одно слово: «Конец!» И еще она подумала, что, в сущности, Хабекер зря режиссировал спектаклем, разыгранным гауптштурмфюрером и криминаль-секретарем: внезапный переход от вежливости к побоям мог сломить уголовника, но не человека, задолго до ареста знавшего, что ему грозит при провале.

— Задавайте вопросы, — сказала Эльзе.

Хабекер кивнул, подошел к рефлекторам.

Щелкнул выключателями. Свет пропал, наступила почти ночная темнота, она рассеялась не сразу, а когда рассеялась, Эльзе в первый раз увидела следователя. Он был невысок, сухощав, подтянут. В повседневной форме СС, на безымянном пальце — серебряный перстень с мертвой головой… Два дня спустя этим перстнем Хабекер вышиб ей несколько зубов и проломил височную кость…

— Да, — сказал Хабекер. — Это разумный подход. — Помолчал. — Начните с конца: с кем и каким способом вы поддерживаете связь. Все о технике, способах передачи, источниках. Это для начала… Можете сесть.

Эльзе села.

— Ну-ну, — сказал Хабекер доброжелательно. — Не надо колебаться. Если не знаете, как разгруппировать, то валите все подряд. Только не тяните. Меня ждут другие арестованные. Здесь, если хотите, сидит около шестисот ваших коллег.

Он не обманывал, СС-штурмбанфюрер Хабекер, правая рука комиссара Штрюбнинга. С 3 по 12 сентября 1942 года гестапо действительно произвело массовые аресты. Еще раньше — 31 августа — были захвачены члены подпольной группы сопротивления Харро Шульце-Бойзена, с которым у Штилле не было непосредственного контакта, но косвенная связь имелась — через радиста Курта. Всю операцию по захвату возглавлял начальник отдела РСХА «по борьбе с саботажем» СС-штурмбанфюрер Копков. Его кабинет на Принц-Альбрехтштрассе, 8, стал молчаливым свидетелем изощренных зверств.

Здесь и в допросных у Штрюбнинга и Хабекера прошли свой крестный путь перед казнью Харро Шульце-Бойзен, Ион Зиг, Вильгельм Гуддорф, Карл Беренс, Лиане Берковитц, Карл Бёме, Като Бонтие ван Беек, Эрика фон Брокдорф, Ева-Мария Бух, Ганс и Хильде Копни, Вильгельм Феллендорф, Эрвин Гертс, Урсула Гётце, Герберт Гольнов, Герберт Грассе, Ион Грауденц, Гельмут Гимпель, Альберт Гёсслер, Эмиль Гюбнер, Вальтер Хуземан, Эльзе Имме, Анна Краус, Вальтер Кюхенмайстер, Адам Кукгоф, Ганс-Генрих и Ингеборг Куммеров,

Ойген Нойтерт, Фридрих Рёмер, Ион Ритмейстер, Клара Шаббель, Филипп Шеффер, Розе Шлезингер, Ода Шотмюллер, Курт Шульце, Либертас Шульце-Бойзен, Курт и Элизабет Шумахер, Вильгельм Шюрман-Хорстер, Гейнц Штрелов, Мари Тервиль, Фриц Тиль, Вольфганг Тис, Эрхард Томфор, Мартин Вайзе, Рихард Вайсенштайнер, Станислав и Фрида Везолек и другие бойцы Сопротивления.

Они никогда не верили, что нацизм будет править миром. Они сделали все, чтобы приблизить победу, и пали на поле боя.

Камера в гестапо. Ожидание неминуемой смерти. Допросы — долгие, заполненные молчанием Эльзе. Впрочем, молчала она не всегда. Случалось, начинала говорить, всегда одно и то же: «Нет», «Не знаю», «Не опознаю», «Не подтверждаю».